Дауншифтеры

Дауншифтеры

Татьяна Владимировна Воеводина — предприниматель, публицист и блогер. Опубликовано в газете «Завтра» 24 января 2016 г.

Уж несколько дней обсуждается словцо Германа Грефа, которым он припечатал горемычную Россию, обозвав её дауншифтером. Занятно, что обсуждающие и критикующие Грефа почему-то часто говорят, что обозвал он нашу страну якобы «лузером». Так вот нет: дауншифтером обозвал. И в этом слове есть свой большой смысл.

Вообще-то забавная история: Греф, который сидел в правительственных и околоправительственных кругах аж с начала 90-х годов, говорит о вверенном ему поле деятельности так, словно это что-то далёкое и малоактуальное. Даже не с отстранённостью аналитика-наблюдателя говорит, а так, знаете, вроде как прохожий, что-то случайно заметивший. Такая вот особенность «этой страны» попала в поле зрения этого туриста, прибывшего из далёкой и благоустроенной местности. Ну, промелькнуло в окне туристического автобуса — и скрылось. А сам он к этому никакого касательства не имеет. Он-то при чём? Это Рашка такая, а он — представитель цивилизации и прогресса и через пару часов отбудет в свой прогресс.

Он такой — потому что «либераст» и американский наймит? Может, конечно, и наймит, но дело, на мой взгляд, не в этом, странное дело. В чём дело? А вот в чём. У нас уже давно сформировалась… уж не знаю, как сказать: когорта, генерация, типаж — руководителей самого высокого ранга, которые даже не допускают мысли, что от них что-нибудь зависит и они могут реально повлиять на положение вещей во вверенной области. Такие, знаете, элегантные сидят, в дорогих костюмах, джентльмены с благородными сединами, дамы — изящные блондинки в стиле Мальвины. И ни на что не влияют. И даже мысли такой не допускают, чтобы влиять.

Это только сейчас такие, а раньше были ой-ёй-ёй какие — орлы! Сталинские соколы! Ну, может, когда-то давно, лет семьдесят назад, и были, а вот ежели вспомнить недавнее, то выходит, что типаж этот родился не вчера.

Попалась тут как-то книжица: Егор Лигачёв «Кто предал СССР?». Тов. Лигачёв был вторым человеком после Горбачёва, ежели кто забыл, а прежде был первым секретарём одного из обкомов — по сути хозяином области. Однако ж описывает он все перестроечные события так, что, если не знать его должности, можно подумать, что пишет… ну, водитель-не водитель, а максимум старший референт. Который ни за что не отвечает и никаких полномочий не имеет, а так — подшивает себе бумажки и наблюдает, что там начальство делает. В общем, смотрит на природу в окно. Если попадётся, прочтите эту недлинную книжку — очень поучительно. Главное там — не факты, а именно этот референтский тон и референтский же кругозор. И отношение к жизни — тоже референтское.

Автор очень критикует Александра Яковлева, который — что ты будешь делать! — собирал главных редакторов разных изданий и накачивал их в антисоветском духе. И донакачивался! Тов. Лигачёв в душе очень возмущался. А что можно сделать? Референту — ничего. А ответственным начальником он себя не ощущал. Ответственным не перед вышнем начальством, а перед жизнью, перед ходом вещей.

Вот так и Герман Греф — маленький человек, от которого ничего не зависит, говорит:

«Мы проиграли конкуренцию, надо честно сказать. И это технологическое порабощение, я бы сказал, что мы оказались в числе стран, которые проигрывают, в списке стран-дауншифтеров. Страны и люди, которые сумели адаптироваться вовремя и проинвестировать в это, они победители сегодня. Страны, которые не успели адаптироваться к собственной экономике, и всю социальную систему, и все институты, они будут сильно проигрывать. И разрыв будет больше, чем во время прошлой индустриальной революции».

«Будущее, к сожалению, настало раньше, чем его ждали, как всегда. Нужно сказать, что мы в этом будущем находимся уже сейчас, господа, Welcome to the future. Мы уже здесь», — сказал большой руководитель и маленький человек.

И все это слушают, и понятливо кивают, и никто его не отправляет вместе с подельниками ни в лагерь, ни в подвалы Лубянки, ни куда там ещё отправляли начальственных лузеров и дауншифтеров, которые проморгали будущее. Но это, ясное дело, было до эпохи цивилизации и прогресса. Сегодня, ввиду кадрового дефицита, их даже на пенсию не посылают.

Но это так, вводные замечания. А сказать мне хочется о том, что герр Греф понял совершенно верно. Умный всё-таки человек, дурного не скажу. Он совершенно правильно определил наш народ как народ-дауншифтер.

Кто такой дауншифтер? Что это вообще такое — дауншифтинг. Ну, в физическом смысле — это переход на более низкую передачу, в автомобиле. Замедление. Отсюда метафора — переход от жизненной гонки к более скромной, спокойной, менее обязывающей жизни. Не то, что уход на покой, а просто замедление, упрощение. В какой-то момент на Западе среди публики это стало даже модно: оставить «крысиные бега» и махнуть куда-нибудь, где можно… просто жить. И ничего не достигать, ни с кем не соревноваться, не напрягаться и т. д. Можно, собственно, и никуда не уезжать, а просто — не участвовать больше в жизненной гонке — за деньгами, должностями, домами в престижных районах и т. д. Что ж, это выбор каждого, что ему делать, как жизнь употребить. Она, жизнь твоя, конечна, и конец, в общем-то виден, так что решай, как тебе использовать то, что осталось. Первым известным дауншифтером был римский император, удалившийся в деревню выращивать капусту. Из нынешних знаменитостей — тёзка Грефа Герман Стерлигов. А вообще-то их много: сдают московские квартиры — и на Гоа.

Зачем им нужен дауншифтинг? Обычно тут сочетается утомление и разочарование. Потеря перспективы. И главное — уважения к своему делу, к своей жизни — к той, которая была и ради успеха в которой, что называется, рвал жилы. Обычно об этом не говорят, но в основе всегда разочарование и потеря уважения.

Может ли народ стать дауншифтером? Может, ещё как может — и мы все это видели. Вероятно, у народа, как у отдельного человека, есть периоды духовного и соответственно трудового и боевого подъёма, когда «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», и периоды упадка духа, разложения и деморализации, когда хочется упасть мордой в грязь и не шевелиться. Куда уж нам, убогим? Нам бы как-нибудь»… Вот в такие моменты и происходит то, что я когда-то назвала «реакционными революциями». Они переводят жизнь народа на более низкую орбиту. Промышленный, образованный, высокоразвитый, самостоятельный народ превращается в народ второсортный. Вот мы в 90-е годы с энтузиазмом рушили свою промышленность, превращали гадкие совковые цеха в стильные западные лофты. Будем жить от трубы! А эти грязные вонючие заводы, настроенные большевиками, чтоб было, чем занять рабов ГУЛАГа, только дымят попусту, природу загрязняют. Вы вспомните, с каким задором проклинали советскую промышленность — убийцу природы — во второй половине 80-х! А ведь народ, не имеющий собственной промышленности, обречён на то, чтобы быть батраком и бедняком в кругу народов. И — что интересно — в какой-то исторический момент народ этого может ЗАХОТЕТЬ. Да-да, народ может этого захотеть.

Быть пускай второсортными, но иметь возможность ездить в европы, наниматься там на какую-никакую подсобную работу. Что отстаивали герои Майдана на киевских баррикадах, сработанных из новогодней ёлки? Революционеры реакционной революции сражались за своё священное право — упасть мордой в грязь. Чтоб никто не смел тащить вверх и навязывать развитие. Руки прочь от самостийной Украины!

Но ведь Украина — это продолжение. А начало-то где было положено? Начало дауншифтинга — в СССР, в 80-х, а вернее и в 70-х годах. Именно тогда народ наш утомился, стал жить не свершениями пятилеток, а чем попроще — бытом. В центре жизненных интересов оказались югославские стенки, сапоги-чулки на платформе, чешские люстры с висюльками… Тогда жизнь простого обывателя существенно улучшилась: у большинства появились отдельные квартиры, для них можно было достать гарнитур, занавески — между прочим, часто сирийские. Да-да, я лично сама молодой девушкой покупала на Арбате сирийскую ярко-полосатую материю на занавески. Вот это и было в центре интересов. Все эти разговоры о «героике трудовых будней», о величественных сибирских стройках, о том же самом БАМе, о чём без устали наяривал Агитпроп, — всё это ощущалось как нудная чепуха, мало связанная с жизнью. А жизнь она вот — твоё бетонное гнёздышко, дублёночка болгарская, а то и югославская. Идеалом работы стало — сидеть в конторе и ни за что по возможности не отвечать. Ну или преподавать на кафедре: тоже очень хорошо — работа до полдня и публика интеллигентная. Это тебе не завод, где надо гнать план и за всё отвечать. Очевидно, не все стразу оказались охваченными подобным ощущением, Москва шла впереди, провинция догоняла.

Очень возрос интерес и почтительное уважение к загранице — как к источнику того, что было в центре интересов, — к шмотью. Постепенно сформировалось представление: наша страна — какая-то убогая и второсортная, потому что не может нам доставить самого сладкого — модных шмоток. А тогда нафиг нам сдался этот дурацкий Космос и прочая мура, когда нет кроссовок? А дальше следовал простой логический переход: пускай мы будем не так величественны, но дайте пожить простой, незатейливой жизнью, чтоб не рвать жилы, куда-то там рваться, чтобы оставить следы «на пыльных тропинках далёких планет». Постоянно циркулировали рассказы, как замечательно, легко, непринуждённо живёт обыватель «в странах капитала», как выражался советский Агитпроп. Как там тихо, спокойно и всё есть. «Всё есть» — это такая советская формула, означающая наличие в постоянном доступе тех самых вожделенных предметов, обозначавшихся на советском языке «дефицит». То, что практически ту жизнь с её реальными трудностями мало кто знал — только увеличивало обаяние «нормальной жизни в нормальных странах», как это тогда называлось среди московских обывателей. Людям, в самом деле, массово захотелось жить маленькой жизнью, без рывков, свершений, устремлений и т. п. Вот на такую атмосферу дауншифтинга и наложилось всё то, что и развалило впоследствии Советский Союз и вообще советскую жизнь: предательство элит, пятая колонна, деятельность иностранных спецслужб и всё прочее, о чём совершенно правильно говорят сотни авторов. Но без духовного сдвига к дауншифтингу — ничего бы из перечисленного не сработало. Микроб попал в ослабленный организм.

Ярчайшим проявлением дауншифтинга было то, что в 70-х годах стали модными и престижными обслуживающие профессии, состоянии ПРИ деле, а не делание самого дела. Вёрткие переводчики, услужливые референты, а то и модные куафёры — вот новые герои 70-х годов. О них была пьеса Владимира Арро «Смотрите, кто пришёл». Автор уловил приход этого нового человека — героя дауншифтинга.

Первой, понятно, подобным мироощущением прониклась продвинутая московская молодёжная тусовка. Я в 70-х годах училась в московском ин-язе: у нас было именно так. Помню, хорошим местом работы в те времена считалось такое УПДК — управление по обслуживанию дипкорпуса. Там нанимали всех: и толмачей, и секретарш, и горничных, и водопроводчиков. И всем прилично платили, и работы особой не спрашивали. Постепенно, «состоять при» — стало достойно и желанно. Собственно, сегодня на Кубе самым желанным местом работы является состоять при иностранцах, в этом я убедилась лично, когда там была несколько лет назад. Это верный индикатор грозящего развала. Конечно, ин-яз был передовым по части разложения советских ценностей: они там исторически рано заместились идеалами мелкого фарцовщика. Но и в других местах поспешали вослед передовикам. Именно поэтому советский народ и повёлся массовым образом на сладкоголосые призывы построить капитализм, для чего надо только пустяк — разрушить в прах все несущие конструкции советской жизни.

Мне думается, я не ошибусь, если скажу, что к концу 70-х во множестве голов сформировалась твёрдая идея: «Не хотим величия — дайте колбасы!». Не все так думали? Конечно, не все. Все и не могут думать одно и то же. Но сформировалась критическая масса тех, кто думал именно так. А что такое подобные мечты и жизненные ориентиры, как не дауншифтинг? Он самый и есть. Сначала в мечтах и мыслях, потом — в жизненной практике. Мы внутренне отказались от борьбы, от первенства, от прорыва: фиг с ним, купим что надо на нефть и поживём по-человечески — такова была незатейливая мечта. Ну, и практика тоже: практика всегда вырастает из мечты. Тут ещё произошла важная вещь: стало сходить с исторической сцены поколение тех, кто помнил войну, участвовал в ней, боялся вновь увидеть немецкие (или иные) танки под Москвой и готов был на всё ради укрепления обороны. А новым стало казаться, что-де никто на нас нападать не собирается, да и кому мы нужны? Людям ведь свойственно судить по себе, а тому, новому, поколению кроме своих мелких делишек, в самом деле, ничего особо-то и не нужно было. Дауншифтеры…

Почему так случилось? Наш народ — утомился. Требовался нетривиальный манёвр, чтобы его взбодрить и заинтересовать общим делом. Тогда, в 70-е, нужно было что-то яркое, интересное, необычное. Наверное, именно тогда нужно было дозволить небольшую частную инициативу с сохранением всей серьёзной промышленности в руках государства. Кстати, и партийные начальники тогда в частном порядке говорили об этом. Помню, друг нашей семьи, одноклассник родителей, занимавший немалый пост в Тульском обкоме партии, говорил мечтательно: вот дать бы народу возможность открывать кафешки и магазинчики — многие проблемы решились бы сами собой. Он, кстати, очень поддерживал бригадный подряд в сельском хозяйстве. Разумеется, всё не так-то просто: сожительство госсобственности и частной инициативы — вещь очень непростая, потому, наверное, на это и не пошли. Но… кто сказал, что жизнь вообще простая штука? Вот этого-то сделано и не было, и всё покатилось в тартарары. И началось это в глубинах духа, как и вообще всё начинается.

Вообще утомление народа от свершений, как и отдельного человека, — это дело самое реальное. И тогда человеку хочется забиться в норку и сидеть, не высовываясь. Обычно такое происходит с человеком ближе к старости, но не всегда. И человек тогда совершает свой маленький дауншифтинг. Но народ отличается от человека тем, что срок его жизни — гораздо длиннее. Поэтому уходить на покой ему очень рискованно. Он легко может стать лёгкой добычей других, более волевых народов. Если утомлённому народу уже ничего не надо — легко находятся те, которым надо всё. Просто замедлиться, присесть, раскинуться на травке у тихой речки — не выйдет. В истории уйти на покой значит исчезнуть. Готовы мы к такому исходу — стать кормовым ресурсом для других народов? Вот это большой вопрос. Удовлетворительного ответа на него пока не последовало — ни от начальников, ни от самого народа.

А теперь маленькое литературно-историческое приложение. Дауншифтинг образца 1927 г.

Жизнь нашей страны в начале прошлого века была — врагу не пожелаешь. Начиная с 1914 г. и до 21-го — сплошная война. Адская разруха, голодуха, кровавая вакханалия. Потом НЭП, при котором особого процветания не было, но слегка подкормились. Помню, в дневниках Корнея Чуковского за 25-й год. Автор радуется: нынешний год — это год обновок: сижу за новым столом, пишу новой ручкой, на гвозде рядом висит новое пальто. Вот чему тогда радовались. И вот именно тогда сказалось небывало утомление — всеобщее утомление, всего народа. И понять это можно было. Его, народ, потянуло к простым бытовым радостям. К дауншифтингу потянуло.

И вот известный на ту пору поэт Иван Молчанов сочинил и опубликовал ни много-ни мало в «Комсомольской правде» эдакий стишок. Поэт не ахти какой, хотя от него кое-что осталось — песня «Прокати нас, Ванюша, на тракторе» — это его. Но прославил-то его ответ Маяковского. Его я тоже привожу, но для начала — Молчанов.

Иван Молчанов

СВИДАНИЕ

Закат зарею прежней вышит,
Но я не тот,
И ты — не та,
И прежний ветер не колышит
Траву под веером куста.

У этой речки говорливой
Я не сидел давно с тобой…
Ты стала слишком некрасивой
В своей косынке
Голубой.

Но я и сам неузнаваем:
Не говорит былая прыть…
Мы снова вместе,
Но… не знаем
О чем бы нам поговорить?

И цепенея,
И бледнея,
Ты ждешь,
Я за лицом слежу.
Да, лгать сегодня не сумею,
Сегодня правду расскажу!

Я, милая, люблю другую,
Она красивей и стройней,
И стягивает грудь тугую
Жакет изысканный на ней.

У ней в лице
Не много крови
И руки тонки и легки,
Зато —
В безвыходном подбровьи
Текут две темные реки.

Она — весельем не богата,
Но женской лаской —
Не бедна…
Под пышным золотом заката
Она красивой рождена!

У этой речки говорливой
Я песни новые пою.
И той,
Богатой и красивой
Я прежний пламень отдаю.

Нас время разделило низкой
Неумолимою межой:
Она, чужая,
Стала близкой,
А близкая —
Совсем чужой!..

Мне скажут:
«Стал ты у обрыва
И своего паденья ждешь!..»
И даже ты мои порывы
Перерожденьем назовешь.

Пусть будет так!..
Шумят дубравы,
Спокоен день,
Но тяжек путь…
Тот, кто устал, имеет право
У тихой речки отдохнуть.

Иду к реке,
Иду к обрыву,
И с этой мирной высоты
Бросаю звонкие на диво
И затаенные мечты.

За боль годов,
За все невзгоды,
Глухим сомнениям не быть!
Под этим мирным небосводом
Хочу смеяться и любить!

Опять закат зарею вышит…
Но я не тот,
И ты не та.
И старый ветер не колышет
Траву под веером куста.

В простор безвестный
И широкий
Несутся тени по кустам…
Прощай!
Зовет тебя далекий
Гудок к фабричным
Воротам.

Вот ответ Маяковского, мы его даже в школе проходили, но тогда я его как-то не оценила.

Письмо к любимой Молчанова, брошенной им, как о том сообщается в №219 «Комсомольской правды» в стихе по имени «Свидание»

Слышал —
вас Молчанов бросил,
будто
он
предпринял это,
видя,
что у вас
под осень
нет
«изячного» жакета.
На косынку
цвета синьки
смотрит он
и цедит еле:
— Что вы
ходите в косынке?
да и…
мордой постарели?
Мне
пожалте
грудь тугую.
Ну,
а если
нету этаких…
Мы найдём себе другую
в разызысканной жакетке. —
Припомадясь
и прикрасясь,
эту
гадость
вливши в стих,
хочет
он
марксистский базис
под жакетку
подвести.
«За боль годов,
за все невзгоды
глухим сомнениям не быть!
Под этим мирным небосводом
хочу смеяться
и любить».
Сказано веско.
Посмотрите, дескать:
шёл я верхом,
шёл я низом,
строил
мост в социализм,
недостроил
и устал
и уселся
у мостА.
Травка
выросла
у мОста,
по мостУ
идут овечки,
мы желаем
— очень просто! —
отдохнуть
у этой речки.
Заверните ваше знамя!
Перед нами
ясность вод,
в бок —
цветочки,
а над нами —
мирный-мирный небосвод.

Брошенная,
не бойтесь красивого слога
поэта,
музой венчАнного!
Просто
и строго
ответьте
на лиру Молчанова:
— Прекратите ваши трели!
Я не знаю,
я стара ли,
но вы,
Молчанов,
постарели,
вы
и ваши пасторали.
Знаю я —
в жакетах в этих
на Петровке
бабья банда.
Эти
польские жакетки
к нам
провозят
контрабандой.
Чем, служа
у муз
по найму,
на моё
тряпьё
коситься,
вы б
индустриальным займом
помогли
рожденью
ситцев.
Череп,
што ль,
пустеет чаном,
выбил
мысли
грохот лирный?
Это где же
вы,
Молчанов,
небосвод
узрели
мирный?
В гущу
ваших рОздыхов,
под цветочки,
нА реку
заграничным воздухом
не доносит гарьку?
Или
за любовной блажью
не видать
угрозу вражью?

Литературная шатия,
успокойте ваши нервы,
отойдите —
вы мешаете
мобилизациям и маневрам.

Тот, кто устал, имеет право
У тихой речки отдохнуть.
За боль годов,
За все невзгоды,
Глухим сомнениям не быть!
Под этим мирным небосводом

Хочу смеяться и любить!, — вот эти строчки Молчанова наилучшим образом выражают дауншифтерское жизнеощущение, тот строй сознания, который возобладал у нас… давно возобладал — в 70-е годы ещё. Очень хорошо сформулировано. Очень поучительно и актуально.

А ещё актуальнее Маяковский:

Это где же
вы,
Молчанов,
небосвод
узрели
мирный?

Для нашего народа он, небосвод, никогда мирным не был. А сегодня он очень немирный, и это видно даже тем, кто упорно и старательно зажмуривался, чтобы, не дай Бог, не увидеть чего-нибудь неприятного. Скоро, похоже, будем получать неприятное с доставкой на дом.

Вот, как мне кажется, что имел в виду Греф, говоря о дауншифтинге. Греф — враг народа? Это верно, но и враг часто говорит верные вещи. Стоит задуматься. Вам обидно? Конечно обидно. Правда вообще самая обидная вещь. Давно известно: самое оскорбительное оскорбление — это то, что содержит значительную долю истины. Полная ложь редко кого способна обидеть.

Источник


ЕЩЁ ПО ТЕМЕ

Господа ташкентцы

Стратеги

Если Ленин — минёр, то почему сапёры бездействуют?

Какую бомбу подложил Ленин?

Что не получилось в СССР?

Россия: пока ещё полураспад



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
3044
47918
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика