Клятва

Клятва

Автор Евгений Юрьевич Сергеев — главный редактор интернет-портала «Народный журналист». Союз народной журналистики (Курск).

Учредительный съезд Партии Нового Типа. Тихо пробираюсь на задние ряды. Раскрываю пакет документов. Читаю. Потом осматриваюсь.

Переполненный зал. Масса незнакомых мне лиц, людей, групп, — значит Центр, все это время, вел неведомую мне, последовательную, тяжелую работу. Привлекая, переубеждая, перетаскивая на свою сторону. Примирял, шел на уступки, искал компромисс, в чем-то себя ограничивал, что-то делал. Конструировал. Работал.

В зале деловитая, одухотворенная обстановка, движение, роение, чувствуется ток мысли, нервов, чувств, биение сердец. Все чего-то хотят от центральной фигуры на трибуне, — передо мной, в своем строгом, темно-синем костюме, стоит молодой, подтянутый, энергичный, широкоплечий сибиряк. Лишь серебро библейской седины выдает годы труда, мыслей, сомнений, борьбы с самим собой. Он, — центральная фигура. Все вопросы, замыслы, идеи, претензии, стекаются к нему, как к точке притяжения, гравитации, полюсу. Он много, долго, и очень складно говорит. Загораются табло графиков, цифр, таблиц, и вместе с ними ты падаешь в ту самую темную глубину осознания Катастрофы, которой лучше бы тебе и не знать.

Ритм голоса и фактов приводит тебя в ступор, в ярость, прикатывают тебя, как жертву, к точке бессильного и разрушительного бешенства. К желанию борьбы. Я слышу позади себя глухие, задушенные рыдания. Оборачиваюсь. Какая-то женщина, с побледневшим, осунувшимся лицом, прячет свои слезы за морщинистыми, пятнистыми ладонями. Но и соседи ее не лучше. У всех сжаты кулаки, играют скулы, желваки, глаза, как щели, лица, как маски, те самые маски, что проступают у каждого, кто хоть однажды воочию увидел бесстыдный лик Горгоны. «Выхода нет, нет», — стучит у меня смертельная мысль, — Его нет. Нам конец…» Но сильный человек продолжает говорить. И он говорит о Выходе, о Спасении, о Совести, о Мечте, о Долге. И чары спадают. Опадают, уходят. И приходит ясность. Ярость. Желание Труда. Предчувствие Победы. Непрошенные слезы катятся из глаз. Слезы Освобождения. Везде камеры. Зачем показывать свои чувства? Я надеваю темные очки. А слезы катятся… Льются…

Это его час. Он долго, очень долго к нему шел. По нему это видно. Он стоит, купаясь в лучах своей горькой и торжественной славы. Все видят его таким. Но не я.

Я помню ту, свою, судьбоносную, первую встречу с ним. Когда весь этот зал был лишь далекой, недостижимой мечтой. Миражом. Сном. Не явью. Порождением шекспировской Мап. Богини сна.

Это было поздней осень 2015 года. Я тогда впервые увидел его, — я, вынырнувший из своего курского сонного ада, бессмысленного и отупляющего, унизительного, чернорабочего труда, — это всё, что моя «благодарная» путинская Родина могла предложить мне в качестве награды за те две смертоносные бойни, что я принял на себя добровольно за нее и за ее интересы. Найденный моим святым другом, Волком Донбасса, на просторах свободного Интернета за свои, полные боли и разочарования посты и приглашенный на ту Конференцию в московский Дом Журналиста, я впервые тогда смог увидеть вблизи Сулакшина.

Тертый жизнью, жженый людьми, каленый злоязычием, резанный по горлу бритвой непонимания, прошедший искушение властью, не верящий самому первому впечатлению, придирчивый и суровый, настороженный и ищущий, — таким, я его увидел тогда. Очень, очень сложным человеком. Но потом произошло следующее: Он пригласил нас, — что-то там и где-то там значащих блоггеров, в свой кабинет и мы, как рыцари короля Артура уселись за круглый, светло-желтый, большой, деревянный стол. Мы, это Мигель Куд, — маленький, хрупкий, украинский беженец, со слабым и требовательным, капризным ртом обиженного ребенка. Растерянный, но упорный человек. Злая, жесткая, сухая былинка жизни.

Наташа Байкова, — ослепительная, холодная, белокурая красавица, — из той породы женщин, что могут или разрушить до основания твою жизнь, или, наоборот, сделать ее сказкой наяву. И все это под влиянием одного лишь, женского, мимолетного настроения. И один из, не буду говорить, какой и какого, редактор известного патриотического ВКашного паблика, — коренастый, мощный, похожий на священника приходской церкви, обстоятельный и чем-то смахивающий на есенинского поэта Клюева, русский публицист и мечтатель, с въедливым, недоверчивым, цепким и колючим, как листья агавы, взглядом.

Сулакшин сел напротив нас, за свой стол, и положив руку на вложенную в фоторамку фотографию пожилого, всего в орденах, ветерана, что стояла на его столе, тихим, но твердым голосом, произнес: — Я много чего в своей жизни сделал. Много чего добился. Но я не добился одного, — я не знаю, что я скажу своему отцу, — Там, когда предстану перед Судом, почему я, живя и коптя это небо, оставил нашу святую Родину в том состоянии, в котором она сейчас пребывает. Я не знаю, что я могу ему сказать. Я боюсь предстать, прямо сейчас. Я ничего не сделал. Я плохой сын. Меня, Там, не поймут. И поэтому, прямо перед вами, здесь и сейчас, я клянусь на этой фотографии своего отца-ветерана, что я не отступлю. Что я буду делать все, что от меня зависит, чтобы честно посмотреть ему в глаза. Это решено. И по другому, я не вижу ни себя, ни свой, оставшийся мне путь.

Меня будто ударило током. Я увидел перед собой Человека. И сразу же поверил ему. Те же самые мысли мучили и меня. Я просто не мог уйти Туда, зная, что мне нечего будет сказать своим дедам, пращурам, предкам. Я не мог, не хотел, не желал, оказаться слабее их, ниже, гаже, не мог посрамить их кровь и пустить коту под хвост всю ту неземную, небесную русскую любовь, что я, как их внук, как любимое дитя, получил когда-то от них, от этой Земли, от этого народа, от России, от Руси. Я должен был отдать им всем, свой непременный, жесткий, мужской долг. По другому же нельзя. Нельзя. Как бы не было страшно…

А еще мои удручающие учителя…

Мои бесконечные, меловые, выше человеческого роста, луганские позиционные траншеи. Определявшие, жить тебе дальше, или умереть. Отпустить тебя, или оставить с собой навеки. Эти учителя… Они научили меня безошибочно определять под ураганным артогнем и выматывающим, прицельным, автоматизированным уничтожением, — всю фальшь, браваду, пустое хвастовство или истинность и мужество. Правду, говорящую в человеке. В его поступках. В его взгляде. В его манере курить, есть тушенку или просто выдвигаться под огнем на позицию.

Я понял, что этот не бросит. Не сбежит. Не променяет золотую совесть на свинцовую, тяжкую, серую, под игом позора, бесчестную жизнь. Эта наука дорогого стоит. И эта наука мне подсказала, что человек не врет. Не играет. Не гневит Бога. Я понял это сразу. Как и всегда это обычно понимаю.

Потом, прошло много времени. Но эта клятва, стоит передо мной и сейчас. В этом зале. И я, сопричастник этой клятвы, ее немой свидетель, также сижу в этом зале. Голосую. И верю. И знаю. Что бы там нас не ждало впереди, я, все же, сидя здесь, скатывая этот камень русской лавины Освобождения, со всеми остальными моими товарищами, под нашу, неисчислимую гору трудов и печали, со всем нашим гражданским мужеством и гражданской отвагой, все же, делаю правое и правильное дело. И никто меня в этом не разубедит. Кто бы и что бы он — тот не говорил. Каким бы авторитетом, он не обладал. Как бы зло и бесчестно он не кусался. Да будет так. Правда, — за нами. Как и несчастная Россия. Она у нас одна такая. Милая, голубоглазая, любимая, девочка. Наша тонкая березка. За нее и под огнем постоять не грех…



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
648
2775
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика