Внутренняя политика

Духовность и демография: природа сологенеза

Духовность и демография: природа сологенеза

Предложенное в рамках витального подхода интегральное трехуровневое понимание бытия жизни применительно к сложным социальным системам предполагает существование взаимосвязи этих различных уровней бытия жизни между собой. Их феноменологическое обнаружение служит обоснованием самой трехуровневой модели бытия жизни. Верифицируется в данном случае гипотеза о потенциальной возможности и целесообразности оказания воздействия идейно-духовного уровня бытия жизни сложной социальной системы на ее биологическое состояние. Важен и вопрос насколько это влияние развито и реализуется феноменологически. Один из основных параметров в биологии — это количественный размер популяции. Он зависит от показателей репродуктивности, смертности и продолжительности жизни особей. Минимизация численности популяции свидетельствует о ее кризисе, максимизация — об установлении благоприятных условий существования. Применительно к человеческим сообществам следует говорить о численности народонаселения. Следовательно, задача формулируется как анализ факторной роли идейно-духовного уровня бытия в изменчивости демографических показателей развития социума. Духовная компонента в сложных социальных системах доминирует (или становится более значимой) в фазе цивилизационного подъема, биологическая — в периоды цивилизационных упадков. Если это так, то, значит, и мейнстрим эволюции человечества заключается в его прогрессирующем переходе от биологического и социального развития к сологенезу — нравственному, одухотворенному развитию.

Четырехфакторная демографическая модель

Причинно-следственный математический анализ влияния фактора идейно-духовного состояния общества на его демографические показатели был проведен авторами в работе «Государственная политика вывода России из демографического кризиса». В публицистике феномен стремительной депопуляции в России в 1990-х— 2000-х гг. получил название «русский крест» (пересечение снижающейся кривой рождаемости и возрастающей кривой смертности). Однако некоторые демографы ставят под сомнение сам факт разыгравшейся человеческой трагедии. Они объясняют депопуляцию в России и странах, близких к ней по характеру социально-экономического развития, результатом объективных тенденций: переход к малодетному типу репродуктивного поведения является следствием повышения качества жизни и индустриально-урбанистической трансформации. На самом деле в состоянии депопуляции находится в настоящее время не только Россия, но и Германия, Польша, Япония. Однако круг таких стран крайне ограничен. Большинство государств современного мира вынуждено искусственно сдерживать рождаемость посредством внедрения на государственном уровне мальтузианских программ «планирования семьи» («планового родительства», «сознательного материнства»). Выясняется, что причины снижения рождаемости в различных цивилизационных ареалах, при кажущейся внешней схожести процессов, различны.

Потенциалы жизнеспособности страны декомпозируются на множество факторных компонентов. Понимание государственности как живой системы позволяет сгруппировать их в рамках четырех интегральных факторов. В соответствии с биосоциальной природой человечества в вертикальном антропологическом разрезе фиксируются идейно-духовный и материальный уровень бытия. С ними соотносятся соответствующие факторные группы. Еще один разрез структуры любой государственности обнаруживает два субъекта: государство (институт власти) и народ (социум). Проявление их субъектной активности происходит в пространстве факторов государственного управления и цивилизационной (национальной) идентичности. Первая составляющая выражает активное деятельностное начало, вторая — направленную внутрь человека рефлексию самопознания (рис 1)

Рис. 1 Интегративные факторные основания жизнеспособности народа

Для расчетов по этой модели причинно-следственных связей требовалось оцифровать соответствующие факторы. Материальное состояние социума характеризовалось статистически через оценку совокупности различных материальных благ. Остальные факторы, ввиду их слабой формализуемости, оценивались экспертным путем. Замер охватывал столетний период: с 1897 по 2007 г. Для оценки идейно-духовного фактора использовалось 38 индикаторов, фактора цивилизационной (национальной) идентичности — 34 индикатора. Обнаруженная при расчете закономерность заключается в том, что на успешность демографического развития нематериальные факторы влияют существенно более сильно, чем материальный (табл. 1).


Вывод таков, что на демографическое состояние человеческой популяции на примере России влияет прежде всего ее идейно-духовное состояние (связь 0,74), затем идет также ментальный фактор цивилизационной идентичности (0,69), затем фактор государственного управления (0,61), и только потом следует фактор материальных условий жизни (0,49). Поскольку в биологической популяции первых трех факторов не существует, становится очевидно, насколько человеческая популяция отличается от нее в своем бытии, и именно в социальном и духовном пространстве, даже с точки зрения количественного воспроизводства. Более того, для некоторых исторических отрезков материальный фактор и естественное воспроизводство населения находятся даже в противофазе. Рост потребления в эти периоды сопровождается снижением репродуктивной активности (рис. 2).

Рис. 2 Тенденции роста материального уровня жизни и демографического развития могут быть противоположны

Таким образом, доказательство доминирующего значения для демографических процессов фактора идейного-духовного состояния общества указывает на наличие причинно-следственной связи: духовное состояние сложной социальной системы — ее биологическое состояние. На неоднозначность воздействия материального фактора на демографические процессы обращалось внимание еще в советской науке. Для ряда исторических отрезков материальный фактор и естественное воспроизводство населения находятся в отрицательной корреляции.

Характерно, что наихудшими показателями в современном мире коэффициента рождаемости обладают наиболее экономически преуспевающие Германия (8,1‰) и Япония (8,2‰).

Опыт демографической политики в западных странах говорит о том, что использование материального фактора тенденцию депопуляции не только не исправляет, но, напротив, способно усугубить. Например, во Франции весь эффект материального стимулирования рождаемости свелся к некоторому сокращению темпов продолжающегося процесса снижающейся репродуктивности. Суммарный коэффициент рождаемости во Франции в начале XXI в. составляет 1,9 и не обеспечивает даже простого воспроизводства. Полстолетия целенаправленных финансовых вливаний в демографическую сферу потребовалось французам, чтобы обогнать всего на несколько десятых промилле другие западноевропейские страны. «У богатых,— констатирует американец П. Бьюкенен,— меньше детей, чем у бедных... Чем богаче становится страна, тем меньше в ней детей и тем скорее ее народ начинает вымирать». Результаты исследования Ю. Блейка подвергли сомнению научную состоятельность американской демографической политики, акцентированной на материальной составляющей популяционных изменений. В России при сравнении 10% самых богатых и самых бедных домохозяйств за 1999 г. зафиксирован разрыв по уровню детности в 5,2 раза в пользу последних. «Каким бы ни было по величине и форме материальное поощрение,— писал еще в 1985 г. советский исследователь В.В. Бойко,— оно, как показывает опыт проведения демографической политики в некоторых социалистических странах, часто не достигает цели или оказывает воздействие на рождаемость лишь в первые годы после установления материального поощрения, но по истечении определенного времени действие этого фактора прекращается. Необходима еще перестройка “факторов сознания”, т. е. формирование новых взглядов на демографическое поведение, с одной стороны, и устранение тех причин, которые мешают семьям реализовать уже имеющиеся семейные идеалы, с другой».

Цивилизационная жизнеспособность и демографические показатели

Указанная связь ментальных факторов и биологического потенциала человеческого сообщества настолько сильна, что приводила в истории даже к гибели цивилизаций. Падение репродуктивного потенциала населения характерно для финиша существования доарийской дравидской Индии, пострамзесовского Египта Нового царства, крито-микенского культурного сообщества, поздней Римской империи, поздней Византии, цивилизации майя. Снижение ценности детности среди римлян шло синхронно с падением духовных потенциалов Римской цивилизации. Историки охарактеризовали этот процесс как «саморазложение».

Путь Рима к гибели начался до варварских вторжений. Вначале Римская империя деградировала духовно и только затем погибла физически.

Очевидный демографический надлом фиксируется уже во II в. Процесс депопуляции не ограничивался самим Римом, что можно было бы объяснить переносом в начале III в. столицы в Константинополь, а распространялся на всю империю. В динамике демографического падения находилось большинство римских провинций. Между тем никакого индустриального и урбанистического перехода, что рассматривается многими современными демографами как главное условие малодетности, не было и в помине. В масштабах империи безоговорочно доминировало аграрное население.

Следовательно, причина депопуляции заключалась не в материально-социальной трансформации, а именно в духовном кризисе Римской цивилизации. Периоды репродуктивных упадков были в доиндустриальной истории и современных европейских народов. Депопуляцией была охвачена в XVII в. значительная часть стран Западной Европы. Причем не только Германия, на демографические процессы в которой существенное воздействие, по-видимому, оказала Тридцатилетняя война (1618–1648 гг.). Государства, не испытавшие за этот период военных опустошений, также имели отрицательный прирост населения, как, например, Испания. Если в 1660 г. численность испанцев составляла 8 млн человек, то в 1703 г. — 7,3 млн. При этом экономическое развитие Европы имело положительную динамику. Но именно мировоззренческий ценностный кризис XVII столетия, отражавший смену европейской цивилизационной парадигмы, определял в данном случае демографический тренд.

Таким образом, современный репродуктивный упадок экономически развитых стран Запада является отражением не мирового универсального так называемого «демографического перехода», а, скорее, духовного кризиса западной цивилизации.

Первой страной, исторически перешедшей к современному типу угасающего воспроизводства населения, стала Франция уже с XVIII в. Однако по степени урбанизации Франция заметно отставала от других ведущих стран Запада. В 90-е гг. XIX в., период особо острого кризиса репродуктивности, доля городского населения страны составляла лишь 37,4%. Но зато процесс депопуляции Франции коррелировал с «передовыми» темпами секуляризации французского общества. Он стал отражением влияния на демографические процессы просветительской дехристианизации. Франция долгое время была своеобразным символом полового аморализма, разрушения семейных ценностей. Показательно, что сравнительно короткий период выправления демографической ситуации приходится на время правления Наполеона III, характерное попыткой реанимировать консервативные ценностные приоритеты. Преодолеть отставание по рождаемости Франции удалось лишь в ХХ столетии благодаря многолетней активной демографической политике. В настоящее время ее показатели лучше, чем у большинства стран Запада, что подтверждает тезис о принципиальной возможности государства оказывать воздействие на демографические процессы действуя на факторы вне материальной сферы жизни. Вопреки представлению Л.Н. Гумилева витальные потенциалы цивилизаций в ходе исторического развития не только растрачиваются, но и могут осознанно и целенаправленно повышаться. Об этом свидетельствуют, в частности, примеры репродуктивных подъемов.

Необратимость снижения показателей рождаемости не доказана как в мировом масштабе, так и в истории отдельных цивилизаций. Их демографическая история представляет собой не двухфазный (подъем — упадок), а волновой процесс. Такова же нелинейная зависимость и от материального фактора. Снижение уровня рождаемости наблюдалось, главным образом, при варианте модернизации, неадекватном идентичности страны. В тех сообществах, в которых модернизационный процесс осуществлялся с опорой на национальные традиции, кризиса репродуктивности не отмечалось. Они даже испытывали демографический бум, вызываемый синтезом сохраняемых этноконфессиональных семейных ценностей с улучшением материальных условий жизни населения. Рождаемость в феодальном японском обществе была сравнительно невысока. Низким репродуктивным уровнем характеризуется демографическая ситуация и в современной Японии.

Совершенно иная картина наблюдалась в период синтоизации японского общества, определяемой духом революции «Мэйдзи». Численность японцев в 80-е гг. XVIII в. составляла около 30 млн чел. Примерно на том же уровне оставалась она к началу синтоистской революции 1867 г. Но уже к 1913 г. в Японии проживало 51,3 млн чел. Активное индустриально-урбанистическое развитие, происходившее в тот же период, отнюдь не служило препятствием. Аналогичное резкое повышение репродуктивной активности наблюдается в ходе османской модернизации Турции. К 80-м гг. XVIII в. население Турции, по примерным подсчетам демографов, составляло 9,5 млн чел. По прошествии столетия оно сократилось до 8,6 млн чел. Модернизационный процесс в османском обществе конца XIX — начала XX в. происходил, как известно, на основе идеологического акцентирования тюркистских традиций (по большому счету, турецкого национализма). Демографические последствия такой политики для Османской империи не заставили себя долго ждать. Уже к 1913 г. численность ее населения достигла уровня 18,1 млн чел. В светской европеизированной Турции, напротив, динамика репродуктивности негативна.

К резкому репродуктивному скачку во второй половине 1930-х гг. привела антифеминистская политика национал-социалистов в Германии. Если к 1934 г. в Германии рождалось около 1 млн младенцев, то к 1939 г., после завершения демографической реформы, в полтора раза больше. Третий рейх был в это время единственным из ведущих европейских государств характеризующимся постоянным репродуктивным ростом. Об апологии национал-социализма, конечно, не может быть и речи, однако сам опыт «детородных бумов» есть серьезный аргумент в пользу гипотезы о корреляции биологических репродуктивных показателей с уровнем социальной и идейно-духовной активности государства. Аргументы против фатальности перехода к современному малодетному типу воспроизводства можно обнаружить в демографической истории США. Общий коэффициент рождаемости в Соединенных Штатах возрос от 18,4% в 1936 г. до 26,5% в 1947 г.

Демографический подъем в США коррелировал с процессом реанимации консервативных англо-американских ценностей.

А вот связанная с президентством Дж. Кеннеди ценностная инверсия начала 1960-х гг. обозначила противоположный вектор — снижения уровня репродуктивности. Спад рождаемости в США хронологически совпал с эпохой сексуальной революции. В итоге к 1978 г. общий коэффициент рождаемости в Соединенных Штатах упал до 15%. Первая фаза всеобщего демографического надлома западного мира приходится на 1910–1920-е гг. Данный феномен совершенно не синхронизирован с индустриально-урбанистическими процессами в западных странах, высшая точка которых была пройдена там существенно раньше. Зато 1920-е гг. стали временем широкого распространения материалистического миропонимания, атеистической пропаганды, аксиологии прагматизма. Второй фазой генезиса современного типа воспроизводства стали для Запада 60-е гг. XX в. Пришедшаяся на них сексуальная революция, приведшая к отходу от патриархальных семейных ценностей, не мог не иметь негативных последствий для показателей рождаемости. Подлинный антирепродуктивный перелом в настроениях европейцев, пишет П. Бьюкенен, произошел не с наступления эпохи индустриализации, а в 1960-е гг., когда «западные женщины стали отказываться от образа жизни своих матерей». Явно не «бытие определяло сознание», имея в виду репродуктивное сознание, а совсем наоборот.

Демографический феномен воюющих наций

Особого внимания в свете рассмотрения воздействия духовного фактора на демографию заслуживает парадокс воюющих наций. Казалось бы, в условиях войны естественное воспроизводство населения должно понижаться. Однако во многих случаях наблюдается прямо противоположная тенденция. Удивительным для контекста трагедии Второй мировой войны стал заметный и устойчивый рост рождаемости в ряде воюющих государств в первую половину 1940-х гг. На то, что именно военный фактор сыграл определяющую роль в репродуктивной динамике, указывает устойчивый тренд ее снижения во второй половине 1930-х гг. «Беби-бум» начался в западных странах еще во время мировой войны, а в послевоенные годы сохранил траекторию подъема. Роста рождаемости в первой половине 1940-х гг. не происходило, за некоторыми исключениями, в двух категориях воюющих государств: в тех, чья территория служила зоной массового истребления населения (СССР, Польша, Югославия, Греция), и в тех, которые оказались в стане проигравших (Германия, Италия, Япония, Румыния, Венгрия, Болгария) (рис. 3).

Рис. 3 Суммарный коэффициент рождаемости ряда государств мира в 1936–1945 гг.

Принципиальное различие репродуктивных тенденций побеждающих и проигрывающих в войне народов подтверждает гипотезу об определяющем воздействии на рождаемость коллективного психологического состояния общества. Это исключительно социальный духовный феномен. Симптоматично также выглядит снижение репродуктивности в невоюющих государствах Пиренейского полуострова, сочувствовавших по мотивам идеологической близости проигравшей стороне. Аналогичным образом военно-мобилизационная обстановка отражалась на демографических показателях в конфликтах более позднего времени. Так, за время американской агрессии во  Вьетнаме продолжительность жизни вьетнамцев, несмотря на массовую смертность от внешних факторов, имела устойчивую динамику роста. Вновь за чисто биологический эффект ответствен фактор идейно-духовной мобилизации народа, отвечающего агрессору. Вывод о зависимости биологического состояния человеческой популяции от степени идейной консолидации общества, от его духовного состояния подтверждает правомочность модели витального подхода, оперирующей тремя уровнями бытия жизни на этапе ее эволюции, связанной с человеком разумным.

Цивилизационная специфика демографических процессов в истории России

Данные демографии отражают идейно-духовное состояние народа и в истории России. Четко идентифицируются смены периодов национально-идентичной идеологии и периодов деидеологизации или привнесения неких иноцивилизационных идеологем. Для анализа был взят показатель динамики рождаемости православного населения страны. Удивительным образом за оба периода либерализации, связанные с либеральным реформированием Александра I и Александра II, коэффициент рождаемости данной категории населения сокращался (рис. 4).


Рис. 4 Динамика рождаемости православного населения в Российской империи на протяжении XIX в.

При «консерваторе» же Николае I произошел стремительный рост репродуктивных показателей. Никогда в Новое время в России статистика рождаемости не возрастала столь динамично и продолжительно, как в николаевскую эпоху. К середине XIX в. был достигнут российский репродуктивный максимум.  Реформаторский либеральный курс Александра II привел к заметному снижению рождаемости. При признанном в качестве православного консерватора Александре III процесс падения рождаемости был остановлен. Таким образом, и в Российской империи общественная идеология, декларируемая властью, прямым образом сказывалась на демографическом состоянии популяции. В годы Первой мировой войны, отмеченные активизацией патриотических настроений, население Российской империи возросло на 2,6 млн, что составило 1,9%. А вот в наименее успешном, пораженческом 1915 г. имела место отрицательная динамика. Естественный прирост населения России, несмотря на то что она несла в боях самые крупные людские потери среди воюющих государств, перекрывал статистику гибели солдат и офицеров. Вопреки всем тяготам военного времени смертность среди гражданского населения оставалась на прежнем уровне. Российская империя в период Первой мировой войны превосходила по уровню естественного воспроизводства населения невоюющие европейские страны. Так, если у нее в 1915 г. коэффициент прироста населения составлял 9,3%, то у Швеции — 6,9%, Швейцарии — 6,2%. Рост репродуктивности отмечался в условиях голода 1921–1922 гг. Пропагандистская апелляция большевиков к «светлому будущему» в значительной мере сказалась на репродуктивной ориентированности.

Психологическая уверенность в завтрашнем дне, усилившаяся после революционной неразберихи, оказалась более весомым фактором демографических показателей, чем крайне тяжелое материальное положение населения первого десятилетия советской власти.

Похожий психолого-демографический эффект наблюдался в 1985 г. в связи с новыми «ветрами надежд» горбачевской перестройки, правда, быстро выдохшейся. Этот пример также говорит о том, что коллективное ментальное в поведении российского общества может выступать как более значимый поведенческий фактор, чем биологическое и материальное. Природа демографического упадка конца 1920-х — первой половины 1930-х гг. определялась не только трагедией коллективизации. Спад начался еще в 1926 г., т. е. до начала процесса массовой коллективизации. Как фактор репродуктивного упадка в данном случае выступила инерция революционной ценностной трансформации — воздействие левацкой интернационалистской идеологии, разрушение консервативных традиций патриархальной семьи, гонения на церковь, русофобия.

Сообразно с этой логикой новая фаза демографического подъема должна была совпасть с моментом возвращения к русской цивилизационной парадигме. Черты такого рода ценностной инверсии обнаруживаются в установлении с середины 1930-х гг. сталинской национал-большевистской модели социализма (системы, ориентированной на синтез идей социализма и национальных ценностных традиций российской и даже русской государственности). В сфере семейно-брачных отношений это, прежде всего, выразилось в переходе от левацкой половой эмансипации к поддерживаемому законодательно семейному ригоризму (запрет абортов, усложнение бракоразводной процедуры). Новый подъем рождаемости второй половины 1930-х гг. опровергает абсолютизм теории «старения нации». Возросший в годы Великой Отечественной войны духовный потенциал советского общества также нашел, несмотря на всю сложность положения страны, свое проявление в демографической сфере. Демографическая динамика военных лет четко разделяет периоды 1941–1942 гг. и 1943–1945 гг. Череда поражений первого из этих этапов порождала чувство психологической тревожности и сопровождалась резким увеличением смертности среди тылового населения. Начиная же со Сталинградской битвы количество умерших в тылу стало стремительно сокращаться. Смертность населения за этот период оказалась даже ниже, чем в довоенные и послевоенные годы.

Эти факты не могут быть объяснены ничем иным, кроме действия коллективного ментального фактора. История новейшего времени также дает примеры фактически экспериментов по воздействию духовно-психологических факторов на демографию. На интервале второй половины XX в. фиксируется два периода деидеологизации. Один, хрущевский, осуществлялся под вывеской десталинизации, второй с 1988 г. — под лозунгом свертывания коммунистической идеологии. В обоих случаях и рождаемость, и смертность изменились синхронно с изменением мировоззренческого фона. После включения механизмов деидеологизации статистика репродуктивности шла резко вниз. Показатели смертности в дореформенные времена падали. Но вот начинается деидеологизация, и одновременно возрастает уровень смертности. Разрушение прежних смыслов и ценностей в процессе десталинизации имело для сознания и психики народа самые деструктивные последствия. Следствием возникшего состояния фрустрации стало резкое понижение демографических потенциалов. Идейное явно определяло биологическое.

Небывалым явлением для развитых государств мира стало возрастание в СССР с начала 1960-х гг. показателей смертности. Почему советские граждане в мирное время начали более интенсивно умирать? Говорят, причина тому — возросшие масштабы пьянства. Но алкоголизация населения сама является следствием иных, более глубинных мотиваторов. Спиваться человек начинает при разочаровании в жизни, утрате стремлений и идеалов. Именно это и произошло с советским народом в период хрущевского десятилетия. Продолжительность жизни в СССР, несмотря на устойчивое улучшение материальных условий жизни, в течение двух десятилетий снижалась. Без обращения к духовно-психологическому фактору данная тенденция не имеет рационального объяснения. Некоторые из демографов считают данный феномен отдаленным эхом военных потерь.

Но как раз в то самое время, когда СССР столкнулся с тенденцией сокращения продолжительности жизни, в других, также воевавших странах  (ФРГ, Японии, Югославии и др.) происходило ее устойчивое возрастание.

Очевидно, что мобилизационный идейный ресурс советской системы был одним из решающих факторов поддержания витального состояния народа. Идеология коммунизма находилась в восходящей фазе своего развития.

Рис. 5 Продолжительность жизни населения в странах, понесших существенные потери во Второй мировой войне

Перспектива построения коммунистического общества в обозримом будущем порождала психологическую уверенность, благоприятно сказываясь на всех демографических показателях. Эпоха застоя стала временем идейно-духовного разложения советского человека, утраты им общественных идеалов. Именно в этот период усматривается начало идеологического перерождения советской партийно-государственной элиты, в конце концов приведшего к распаду СССР. Фактический отказ от принципов идеократии не замедлил сказаться в демографической сфере. Произошедшее в середине 1960-х гг. изменение направленности динамики продолжительности жизни удивительным образом совпало с новым политическим поворотом в истории советской государственности. Кратковременный демографический подъем в середине 1980-х гг. имеет многофакторное объяснение.

Наряду с мерами по материальному стимулированию рождаемости и борьбой с алкоголизмом определяющее воздействие на показатели естественного воспроизводства населения оказало повышение психологического тонуса общества, связанное с духовной атмосферой обновления. На смену геронтократическому застою, как казалось многим, приходит новый тип обновленного социализма с «человеческим лицом», однако надеждам не суждено было сбыться. Наступившее разочарование тут же вызвало психологическую депрессию, не замедлившую негативным образом сказаться в сфере демографии.

Суицид как результат духовного кризиса общества

Суицид как элемент биологического поведения является следствием духовно-психологического состояния общественных систем. Еще Л.Н. Гумилев рассматривал самоубийства как индикатор создания антисистемы, связывая распространение биофобии в обществе с фазами надлома в процессе этнического развития. Действительно, в периоды разрушения мировоззренческих координат, утраты традиционных ценностных ориентиров кривая самоубийств резко возрастала. Многочисленными случаями суицида была отмечена, в частности, эпоха упадка Римской империи. Беспрецедентным было количество жертв суицида эпохи трансформации Московского царства в Российскую империю. Ожидая конец света, в гарях покончило с собой более 20 тыс. старообрядцев. Петровская форсированная «вестернизация» России также сопровождалась суицидальной активностью. Современная Россия, меняющая свое ментальное состояние, — единственная страна в мире, в которой статистика смертей от самоубийств выше, чем от любой другой внешней причины, в том числе от убийств (рис. 2.3.14) Самоубийства есть наиболее резкая форма выхода из стрессового и депрессивного состояния. Именно в этом механизме наглядно видна связь духовного состояния и биологического поведения. Проверка гипотезы о зависимости суицидальности от идейно-духовного состояния общества проводилась путем кластерного распределения деидеологизированных стран (позиционируемых вне государственной идеологии) и стран, в достаточной степени идеологизированных. Обнаружилось, что в странах, которые не имеют государственной идеологии (или номинируют ее отсутствие) показатели суицида принципиально выше. В деидеологизированных обществах происходит определенная утрата смыслов, ведущая к состоянию фрустрации, и соответственно, к повышенной суицидальности (рис. 6).

Рис. 6 Количество самоубийств по ряду стран мира

Изученный массив историко-цивилизационной феноменологии позволяет сделать вывод о достоверности выдвинутой авторами гипотезы приоритетности духовного (мировоззренческого) уровня бытия жизни над материальным (биологическим) для сложной социальной системы. Кооперативное или социальное качество жизни, возникающее на определенном уровне развития человечества, показывает, что биологические показатели, такие как репродуктивное приумножение, становятся зависимыми в большей степени от нематериального состояния сообщества. Жизнь отдельного индивида становится в зависимость от ментального (духовного) состояния всего сообщества.

Фрагмент 2-ой главы монографии "Сложная социальная система в витальном подходе"


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments

2704
8909
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика