Гоголь как зеркало эпохи: умонастроения и этностереотипы малороссийского дворянства

Гоголь как зеркало эпохи: умонастроения и этностереотипы малороссийского дворянства

Автор Андрей Владиславович Марчуков — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института Российской истории РАН.

Известен хрестоматийный отзыв Н.В.Гоголя о поэзии Т.Г.Шевченко и отношении к России, дошедший до нас в воспоминаниях писателя Г.П.Данилевского. Изумившая собеседников Гоголя сцена произошла в доме графа А.П.Толстого:

«— А Шевченко? — спросил Бодянский.

Гоголь на этот вопрос с секунду промолчал и нахохлился. На нас из-за конторки снова посмотрел осторожный аист.

— Какъ вы его находите? — повторил Бодянский.

— Хорошо, чтò и говорить, — ответилъ Гоголь: — только не обидьтесь, друг мой… вы — его поклонник, а его личная судьба достойна всякого участия и сожаления…

— Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу? — с неудовольствием возразил Бодянский: — это постороннее… Скажите о таланте, о его поэзии…

— Дегтю много, — негромко, но прямо проговорил Гоголь: — и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…

Бодянский не выдержал, стал возражать и разгорячился. Гоголь отвечал ему спокойно.

— Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, — сказал он: — надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминáнтой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, какою является евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгуттеров. А вы хотите провансальскаго поэта Жасмéна поставить в уровень с Мольером и Шатобрианом!

— Да какой же это Жасмéн? — крикнул Бодянский: — разве их можно равнять? Чтò вы? Вы же сами — малоросс.

— Намъ, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, — продолжал Гоголь, останавливаясь у конторки и опираясь о нее спиной: — нетленная поэзия правды, добра и красоты. Она не водевильная, сегодня только понятная, побрякушка и не раздражающий личными намеками и счетами, рыночный памфлет. Поэзия — голос пророка… Ее стих должен врачевать наши сомнения, возвышать нас, поучая вечным истинам любви к ближним и прощения врагам. Это — труба пречистаго архангела… Я знаю и люблю Шевченка, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту. Они все еще дожевывают европейские, давно выкинутые жваки. Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной, в ущерб другой, невозможно. Нет, Осип Максимович, не то нам нужно, не то. Всякий, пишущий теперь, должен думать не о розни; он должен прежде всего поставить себя перед лицо Того, Кто дал нам вечное человеческое слово…

Долго еще Гоголь говорил в этом духе. Бодянский молчал, но, очевидно, далеко не соглашался с ним. — „Ну, мы вам мешаем, пора нам и по домам!“ — сказал, наконец, Бодянский, вставая.

Мы раскланялись и вышли.

— Странный человек, — произнес Бодянский, когда мы снова очутились на бульваре: — на него как найдет! Отрицать значение Шевченка! вот уж, видно, не с той ноги сегодня встал.

Вышеприведенный разговор Гоголя я тогда же сообщил на родину близкому мне лицу, в письме, по которому впоследствіи и внес его в мои начатые воспоминания. Мнение Гоголя о Шевченке я не раз, при случае, передавал нашим землякам. Они пожимали плечами и с досадой объясняли его посторонними, политическими соображениями, как и вообще все тогдашнее настроение Гоголя».

Николай Васильевич Гоголь, природный малоросс, из «шинели» которого вышла вся русская литература, — как он сам пришел к общерусскому сознанию? Или оно было ему свойственно изначально? Увы, нет. И предлагаемая работа замечательного историка Андрея Владиславовича Марчукова посвящена трудностям формирования общерусской идентичности у самого Гоголя, окружающая среда, нравы эпохи и происхождение которого давали почву и для возможностей взращивания украинства как антитезы общерусскости. Гоголь преодолел этот соблазн, и оставил нам важный урок и пример.

Статья «Отзвуки „казачьего автономизма“ в умонастроениях малороссийского дворянства: взгляд через призму личности Н. В. Гоголя (первые десятилетия XIX века)» опубликована в издании: История народов России в исследованиях и документах. Вып. 7. М., 2016. С. 199–237.

Фото: Фрагмент портрета Н.В.Гоголя художника Анны Егоровой.


В одном из своих писем к А.О.Смирновой (урождённой Россет) Николай Гоголь заметил: «На произведениях же моих не основывайтесь и не выводите оттуда никаких заключений о мне самом. Все они писаны давно, во времена глупой молодости, пользуются пока незаслуженными похвалами и даже не совсем заслуженными порицаниями, и в них виден покаместь писатель, ещё не утвердившийся ни на чём твёрдом. В них точно есть кое-где хвостики душевного состояния моего тогдашнего, но без моего собственного признания их никто не заметит и не увидит»[1].

Александру Смирнову (одну из самых доверительных корреспонденток Гоголя) тогда заинтересовало его мироощущение, в особенности те аспекты, которые теперь назвали бы национальной самоидентификацией.

Поводом к разговору послужили довольно жаркие обсуждения в светских салонах не так давно вышедшей в свет поэмы «Мёртвые души» (1842 г.; а письма относятся к октябрю-декабрю 1844 г.). Ответы Николая Васильевича были разбросаны между прочими размышлениями о человеческой душе вообще и его, Гоголя, в частности. Вот и в процитированном отрывке он говорил о влиянии внутреннего (душевного) состояния на своё творчество.

Ответ Гоголя на вопрос Смирновой о его национальной идентичности уже сам по себе вызывает несомненный интерес. Но не менее глубока и затронутая в их беседе проблема отражения внутреннего мира писателя и любого творящего человека в предмете его творчества. А внутренний мир — это множество самых разных составляющих, начиная от индивидуальных особенностей психики и характера и заканчивая отразившейся в личности человека социальной действительности, в которой он рос, воспитывался и жил.

Гоголь, конечно же, не был исключением. Он предстаёт как своеобразное зеркало идей, национальных ориентаций, культурно-политических пристрастий, имевшихся в то время в Малороссии и в России в целом (прежде всего в образованной среде). В его личности отразились те процессы, которые проходили в современном ему обществе.

Вообще, личность Гоголя интересна в этом отношении двумя аспектами. Во-первых, своей художественной эволюцией и духовным развитием, которые непосредственным образом оказали решающее влияние на его национальное самоотождествление и понимание взаимоотношений России и Малороссии, малорусской и русской идентичностей. А во-вторых, тем, что эти личностные процессы происходили в переломную эпоху. Прежний мир с преимущественно донациональной системой социальных связей, легитимации и свойственными им идентичностями постепенно уходил в прошлое. А с конца первой трети XIX века на смену ему постепенно приходит новая эпоха — эпоха национализма, с такими общественными связями, где заметную (а впоследствии и решающую) роль стал играть фактор этнический, взятый не просто как культурно-этнографическая, но уже как политическая категория.

И это обстоятельство открывает двоякую возможность: как изучения личности и творчества Гоголя (и в том числе его взглядов на национальный вопрос) через призму постепенной смены двух эпох, так и изучения этих эпох через призму личности, творчества и самоотождествления писателя. В этом как раз и могут помочь те самые «хвостики душевного состояния», проскакивающие в его творчестве и переписке, и которые суть не только моменты личностно-психологического плана, но и стереотипов и настроений социальной среды.

Портрет Н.В.Гоголя работы Т.Г.Шевченко (Государственный Исторический музей, Москва)

Наиболее интересно у Гоголя его понимание русскости — своей, Малороссии, России, которое развивалось в нём вместе с его эволюцией как верующего человека и через постижение православия. Но не менее важна «отправная точка», с которой начались его искания, его ранние взгляды или, скорее, отложившиеся в его сознании проявления неких коллективных представлений. Здесь также кроется немало любопытного для понимания места Малороссии в России, умонастроений её жителей, положения малороссийской идентичности в иерархической системе идентичностей общероссийских.

Происходил Гоголь из малороссийского дворянства, вчерашней казачьей старшины. В имущественном отношении его семью можно отнести к дворянству среднепоместному. Так, в 1835 г. в их имении Васильевка насчитывалось около 200 душ мужского пола (в пору женитьбы родителей Николая Васильевича их было 130) и более тысячи десятин земли [2]. «Хвостики» взглядов этой социальной группы можно отыскать и у «раннего» Гоголя. Правда, в отличие от осмысления им того, что такое русскость, широко представленного на страницах его писем и ряда художественных произведений, следы этих настроений проступают лишь кое-где. Скажем, они проскакивают в нескольких письмах к М.А.Максимовичу, в беседах с польскими эмигрантами (реконструируемых по свидетельствам их самих), таких произведениях, как «Страшная месть» и «Тарас Бульба» (но лишь в первой его редакции). И, конечно, типичным для представителей этой социальной группы было начало самой биографии юного Никоши.

В 1829 г., после окончания Нежинского лицея (в котором обучались дети малороссийских дворянских семей), Николай Гоголь уезжает из Малороссии в Петербург. Преисполненный планами и мечтами о своей будущей гражданской службе, он летит в столицу. «…Здесь (в Петербурге. — А.М.) только человеку достигнуть можно чего-нибудь; тут тысяча путей для него», — объяснял Гоголь притягательность столицы в письме к матери [3]. И в этом он был совсем не одинок. Его мысли и путь были типичными для представителей малороссийских знатных кругов, с энтузиазмом шедших на гражданскую и военную службу Российской империи. Совершенно так же и Гоголь, мечтавший о великих делах, которые принесли бы пользу обществу, а ему — заслуженную славу (заметим, добытую своим трудом, а не богатством или заслугами предков), мыслит не в узко-провинциальных рамках, а в общероссийском масштабе и видит своим поприщем всю Россию [4].

Процессы постепенной интеграции гетманской автономии в Российскую империю и одновременного превращения вчерашней казачьей старшины в иерархическую структуру, стремящуюся заполучить экономические, социальные и политические права высшего сословия края, шли, то ускоряясь, то замедляясь, весь XVIII век. Итогом интеграционных процессов стала ликвидация Гетманщины и образование на её территории в 1785 г. губернской административной системы, такой же, как и в государстве в целом. Параллельно с административными преобразованиями произошло то, чего так долго ждала и добивалась казачья старшина. Она была инкорпорирована в состав российского высшего сословия, получила все права и привилегии, которые имело или обрело русское дворянство по указу Петра III о вольностях дворянских (1762 г.) и «Жалованной грамоте дворянству» Екатерины II (1785 г.). Одним из главных социальных завоеваний новой малороссийской элиты стало официальное подтверждение ее имущественных прав, прежде всего, на крестьянство. Вопреки утверждениям о том, что «российский царизм» закрепостил «украинцев», известный указ Екатерины II 1783 г. о введении на Украине крепостного права по сути просто закрепил уже существовавшие порядки, которые казачья старшина своей волей вводила в Гетманщине уже с конца XVII века.

На территории гетманской автономии шли два параллельных социальных процесса. Первый — это самоорганизация казачьей старшины в правящую группу Малороссии, присвоение ею социальных, экономических и политических функций региональной элиты, коими до этого обладала шляхта (в ходе восстания Хмельницкого устранённая, а частично инкорпорированная казачеством). Второй — это инкорпорация представителей местной правящей группы в общероссийские органы власти и социальные институты общества.

Жители Западной и, в частности, Малой Руси, переселявшиеся в Русь Восточную (Московское государство), включались в её социальную структуру и раньше, до воссоединения Малой Руси с Россией. К примеру, в состав служилых людей входили черкассы и днепровские (заднепровские) казаки, нёсшие службу на южных рубежах Русского государства [5]. Ещё раньше переселялись сюда и поступали на службу члены княжеских и боярских родов. После же воссоединения на повестке дня оказался вопрос об интеграции (пока что в перспективе) уже не отдельных людей или небольших групп переселенцев, а целого края со своим специфическим социальным устройством и новоявленной правящей группой — казачеством. Интеграция малороссов в правящую элиту России началась уже во второй половине XVII века. Первым, пожалуй, стал гетман Иван Брюховецкий, который был пожалован боярским титулом. А боровшийся против Москвы и её украинских союзников правобережный гетман Пётр Дорошенко (подданный турецкого султана), после отречения от гетманства (в 1676 г.) остаток жизни мирно доживал на царском жалованье русским помещиком, владея вотчинами и крестьянами (кстати, великороссами) в Волоколамском уезде и подмосковном Яропольце.

Кстати, просить царя и русскую администрацию пожаловать его «вотчинными местечками» Дорошенко принялся по своей инициативе. А в феврале 1682 г. он был назначен воеводой в Вятскую землю — обширный, богатый и стратегически важный регион, где прослужил до февраля 1684 г. [6].

Гетьман Петр Дорошенко 

В XVIII веке, особенно с его середины, этот процесс пошёл по нарастающей. Выходцы из Малой Руси стали всё чаще занимать посты, в том числе самые высокие, в российском государственном аппарате, армии, церкви и т.д. Что касается церкви, то любопытно заметить, что с 1700 по 1762 гг. в великорусских епархиях служило 120 митрополитов, архиепископов и епископов. Из них 70 человек (более 58%) были выходцами из Малороссии и Белоруссии, трое (2,5%) — представителями балканских народов и только 47 (чуть более 38%) являлось великороссами. Лишь в 1754 г. по указу Елизаветы Синод обязывался представлять на должности архиереев и архимандритов не только малороссов, но и великороссов [7].

Карьеру можно было сделать либо у себя в Гетманщине, либо в России. Но в Гетманщине возможностей для этого было, во-первых, меньше, а во-вторых, в каком-то смысле сделать это оказывалось даже труднее ввиду сложившихся в крае отношений, при которых наиболее важные и «хлебные» должности в местной администрации занимали представители высшей группы старшины.

По мере развития интеграционных процессов единства во мнении относительно судьбы Гетманщины среди старшины становилось всё меньше. Там имелись как сторонники сохранения автономных прав, так и сторонники полного слияния Малороссии с империей (например, А.Безбородко, П.Завадовский, В.Кочубей). И те, и другие одновременно были патриотами России и верными слугами государей, и не забывали о своём малороссийском происхождении.

Левицкий Дмитрий «Портрет А.А.Безбородко» Вторая половина 1780-х — 1790-е Холст, масло 82х67,5 Дворец-музей Павловск

Просто одни уже прочно чувствовали себя в российском обществе, а другие — ещё нет, и у них в иерархической системе лояльностей присутствовала и такая категория, как преимущественное соотнесение себя с казачьей старшиной, а через неё — с Малороссией как политической малой родиной. Держаться за автономные институты многие представители старшины продолжали вплоть до начала 1780-х гг., причиной чему был их собственный неурегулированный социально-экономический статус, а значит, и положение в государстве (именно как членов определённой социальной группы). Как только с этим вопросом возникла ясность, необходимость в гетманских институтах как гарантии собственного статуса (и в Малороссии, и в России) отпала почти полностью.

Символично, что ликвидацию автономии и её интеграцию с административной системой страны готовили Андрей Милорадович и его подчинённые, по преимуществу малороссы. Екатерининские реформы 1775—1783 гг. резко активизировали и без того успешно осуществлявшуюся интеграцию малороссийской знати. Они открыли для малороссийского дворянства большие карьерные возможности — как в самих губерниях, так и на всём пространстве России и, конечно же, в столицах [8]. Огромная держава, сильная и динамично развивающаяся, имеющая влияние и авторитет в Европе, разгромившая своих основных врагов (а они для малороссов были теми же, что и для Москвы, что крайне важно для понимания успешности интеграционных процессов) — поляков и крымских татар, успешно воюющая с турками, завораживала, рождала в человеке гордость за право служить ей и носить имя русского или россиянина (что в те времена звучало как синонимы). А энергия и талант воздавались сторицей. Малороссийское землячество в столице было многочисленным и влиятельным и покровительствовало вновь прибывавшим землякам (наиболее могущественным сановником, оказывавшим такое покровительство, был канцлер Безбородко). Юный Гоголь тоже пошёл по проторенной дорожке.

Его семья рассчитывала на помощь и поручительство Д.П.Tрощинского, высокопоставленного вельможи и чиновника, служившего при Екатерине, Павле и Александре и вышедшего в отставку с должности министра юстиции. Этот один из богатейших малороссийских помещиков, владевший более 6 тыс. крепостных и около 70 тыс. десятин земли, приходился Гоголям дальним родственником. Отец Гоголя, Василий Афанасьевич, служил в его имении приказчиком. Трощинский действительно написал два рекомендательных письма председателю Учёного комитета Морского министерства, генералу Л.И.Кутузову, чему мать Гоголя, Мария Ивановна, очень радовалась, замечая, что её сын прибудет в столицу «как родственник», а не «бесприютный сирота», и будет принят «немаловажным человеком»[9]. Так ехали учиться и служить многие его единоплеменники, рассчитывая на взаимную поддержку земляков и протекцию «немаловажных людей» из малороссов, а через них — и их друзей и коллег-великороссов.

Боровиковский Владимир «Портрет Д.П.Трощинского», 1819. Государственная Третьяковская галерея

Одновременно, как и многие прочие выходцы из Малороссии, юный Гоголь не забывал о своих обязательствах перед родным краем. Так, по свидетельству В.Я.Ломиковского (выпускника шляхетского кадетского корпуса, военного, а после — миргородского помещика), уезжая в Петербург «с великими намерениями», Никоша, помимо желания послужить Отчизне — России, обещался также «исходатайствовать Малороссии увольнение от всех податей»[10]. По всей видимости, эти сведения были получены Ломиковским от семьи Гоголя, а конкретно — от его матери. Но даже если и так, то всё равно нет причин сомневаться в том, что Гоголь мог пообещать такое, и, к тому же, это служит примером того, что подобные взгляды и желания могли быть распространены среди малороссийского дворянства (особенно тех его представителей, что были больше связаны именно с Малороссией).

И, надо заметить, что некое подобное «заступничество» они поспешили заметить, увидев его во вскоре появившихся «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Отмечая всеобщий интерес к книге, Мария Ивановна в письме к О.Трощинской отмечала: «Николай мой всё стремится быть полезным для своего края, и я несколько понимаю его цель; в сей книге (первой части „Вечеров“. — А.М.) он коснулся её; но в продолжении более будет»[11].

Вероятно, имелась в виду не только сама тема. То время было временем увлечения российского общества Малороссией. «Здесь так занимает всех всё малороссийское», — с удивлением писал Гоголь матери после приезда в Петербург [12]. И произведений на малорусскую этно-культурную тематику (литературного и этнографического плана) выходило тогда немало, в том числе из-под пера авторов-великороссов [13]. Возможно, внимание привлекло то место из «Ночи перед Рождеством», в котором речь заходит об аудиенции запорожцев у Екатерины II и упоминается их просьба «не губить верный народ», т.е. вернуть им автономию. А под просьбами запорожцев желающие могли попытаться усмотреть и намёк на пожелание таковой и для собственно Малороссии.

Хотя с поры ликвидации Запорожской Сечи, а чуть позже и Гетманщины, прошло уже полвека, воспоминания о былых автономиях ещё сохранялись в памяти, время от времени оживляясь под влиянием тех или иных политических событий или административных мероприятий. Десятью годами позже, во время уже упоминавшейся переписки, А.Смирнова заметила Гоголю: мне кажется, «Вы питаете то глубоко скрытое чувство, которое обладает Малороссией». «И я родилась в Малороссии, воспиталась на голушках и варениках, и как мне ни мила Россия, а всё же я не могу забыть ни степей, и тех звёздных ночей, ни крика перепелов, ни журавлей на крышах, ни песен малороссийских бурлаков. Всё там лучше, чем на севере, и всё через Малороссию пройдём мы в Константинополь, чтобы одружиться и слиться с западными братьями славянами. А как и когда забудется, что некогда Украина была свободна, Бог весть»[14]. О наличии или отсутствии такого чувства у малороссиян Гоголь писать не стал, ответив лишь по существу вопроса — о собственном мироощущении (о наличии у себя «двух душ» — русской и малорусской, иными словами, о двух идентичностях). И высказавшись о желательности для Малороссии и России слияния в одно целое (в одну русскую «душу») — т. е. создания новой, единой и общей русской национальной идентичности. Но, как следует из других свидетельств, о наличии в Малороссии упомянутых Смирновой настроений он был хорошо наслышан (хотя сам их и не разделял)[15].

Возвращаясь же назад, отметим, что тему нижайших просьб запорожцев о возвращении им вольностей Гоголь дал всё же мельком, хотя сам факт уже показателен. И к тому же, Гоголь, тоже полунамёком, «развёл» интересы Малороссии и Запорожья, показав на их нетождественность. Сквозь, казалось бы, общую казачью историю проступает разное историческое прошлое регионов. Что произошло на той самой аудиенции запорожцев и примкнувшего к ним кузнеца Вакулы у Екатерины II? Простодушный, но честный кузнец своим восхищением ножками царицы и её «черевичками» фактически сорвал все планы запорожской делегации, приехавшей просить государыню «не губить Сечь». Но было ли у Вакулы (представителя той самой бывшей Гетманщины-Украины) и запорожцев что-то общее, помимо языка? Запорожцы, направляясь с бумагами в столицу, проезжают через его Диканьку. И это не просто констатация географических реалий. Запорожцы для Диканьки — это свой, но другой мир (недаром именно так они воспринимаются обитателями села и других местностей, где происходит действие «Вечеров»). Это мир, имеющий отношение к Украине, но не тождественный ей. «Хитрый народ!», думает про них Вакула, когда запорожцы, прекрасно умея говорить по-русски, в разговоре с государыней нарочно переходят с грамотного языка на простонародный, мужицкий. И точно так же цели запорожцев (сохранение самоуправления — ни о какой независимости они, как «верный народ», и не помышляют) для Украины в лице Вакулы не интересны и не так уж важны [16].

Что же касается продолжения темы «заступничества», то она в дальнейшем творчестве Гоголя сошла на нет. Взгляд на историю (и историческую географию), который был свойственен казачьей старшине и малороссийскому дворянству, был чётко выражен им в «Страшной мести» и первой редакции «Тараса Бульбы». Хотя ни намёков, ни полунамёков на взаимоотношения Малороссии с Россией там нет. Но затем его понимание истории, и в том числе казачьей и малороссийской, становится другим, что отразилось во второй редакции «Тараса Бульбы» и рассуждениях, отражённых в его переписке (этом ключе к пониманию личности писателя и его творчества). Именно по ним, а также сравнивая обе редакции, можно лучше всего проследить духовное развитие Николая Гоголя и понимание взаимоотношений России и Малороссии.

Михаил Александрович Максимович

Но среди огромного эпистолярного наследия Гоголя есть несколько писем к М.А.Максимовичу, относящихся к 1833—1834 гг. Это письма «раннего» Гоголя, к тому же, написанные в условиях крайнего душевного неустройства и напряжённого поиска себя. Однако в них оказались видны «хвостики» не только его личных настроений, но и некоторых установок, имевших хождение среди малороссийского дворянства.

Стремительный, буквально за два года, взлёт Гоголя к известности (которую ему принесли «Вечера на хуторе»), повлёк за собой нелёгкие поиски молодым человеком себя. Особенно тяжёлыми были 1833 — начало 1834 гг. Это был конфликт мечты и действительности. Государственная служба (о которой он мечтал) с её специфическим бюрократическим характером, не пришлась ему по душе. Прослужив около полутора лет, Гоголь оставляет службу и по протекции П.А.Плетнёва устраивается преподавателем истории в Патриотический институт.

Увлечение стариной даёт выход эмоциям молодого Гоголя, нередко испытывавшего стеснённость в средствах, живущего вдали от дома, да ещё в промозглом петербургском климате, который он так невзлюбил. Он изучает народные песни (малороссийские, галицкие, великорусские, западнославянские), читает исторические сочинения о Сечи (например, «Запорожскую старину» И.И.Срезневского). История увлекает Гоголя. И прежде всего история родного края. «Теперь я принялся за историю нашей единственной, бедной Украйны. Ничто так не успокаивает, как история», пишет он М.Максимовичу. «Мне кажется, что я напишу её, что я скажу много того, что до меня не говорили». Свои планы он раскрывает А. С. Пушкину: сначала написать историю Украины и юга России, а затем и всеобщую [17]. Для этого читает летописи, собирает любые материалы, которые могут помочь в работе.

Измаил Иванович Срезневский

«Я рад всему, что ни появляется о нашем крае», — это уже из письма И.Срезневскому [18]. Гоголь всей душой рвётся в Киев, где намеревается занять кафедру всеобщей истории в создаваемом в Киеве университете Святого Владимира, первым ректором которого позже был назначен его друг, профессор ботаники Московского университета Михаил Максимович. Причём, преподавать хочет именно историю всеобщую. «Я с ума сойду, если мне дадут русскую историю», пишет он Максимовичу, а когда тот удивился, почему он не хочет преподавать русскую историю, Гоголь пояснил, что «должность должна быть утешением, а она — тягость», и предмет «меня не будет занимать»[19]. В письме к матери (от 18 декабря 1833 г.) он подробней разъясняет это: предметом такого рода работы следовало скорее избрать «Малороссию, которую я знаю, нежели страны и людей, которых я не знаю ни нравов, ни обычаев, ни занятий»[20].

Итак, дело упиралось, прежде всего, в знание того, о чём собираешься писать или говорить. А добросовестное отношение к предмету было для Гоголя непременным условием творчества. По воспоминаниям же современников (скажем, П.В.Анненкова), молодой Гоголь «не обладал тогда необходимою многосторонностью взгляда. Ему недоставало ещё значительного количества материалов развитой образованности». Гоголь и сам рассказывал, как Пушкин советовал ему лучше знать то, о чём берёшься судить, дал «порядочный выговор» и «крепко побранил» за «легкомысленный приговор Мольеру»[21].

С середины 1833 г. Гоголь уговаривает Максимовича ехать в Киев. «Бросьте в самом деле кацапию, да поезжайте в гетманщину. Я сам думаю то же сделать и на следующий год махнуть отсюда. Дурни мы, право, как рассудишь хорошенько. Для чего и кому мы жертвуем всем. Едем! Сколько мы там насобираем всякой всячины! Всё выкопаем… Итак, вы поймаете ещё в Малороссии осень. Благоухающую, славную осень со своим свежим неподдельным букетом». «Туда, туда! В Киев! в древний, в прекрасный Киев! Он наш, он не их, не правда? Там или вокруг него деялись дела старины нашей», продолжает он убеждать товарища [22].

Гоголь хочет купить в Киеве домик. Петербургский климат становится всё нестерпимее, «душа сильно тоскует за Украйной», и он настойчиво торопит Максимовича ехать в Малороссию: «…ради всего нашего, ради нашей Украйны, ради отцовских могил, не сиди над книгами. Долой всё. Меньше готовиться и «работать с плеча»[23]. По мере того, как улетучивались надежды на получение кафедры, а Максимович всё не ехал в Малороссию, Гоголь впадал в отчаяние: «…влюбился же в эту старую толстую бабу Москву, от которой, кроме щей и матерщины, ничего не услышишь» — упрекает он друга [24].

Киевский университет, открытый в 1834 г., задумывался властями как форпост в борьбе за умы, лояльность и идентичность населения Юго-Западного края (Правобережья, но, в известной степени, и Левобережья тоже) — борьбы против полонизации и засилья там польскости, борьбы за его реруссификацию. Кстати, сам Гоголь прекрасно осознавал сложившуюся ситуацию и понимал необходимость деполонизации края. Об этом можно судить хотя бы на основании тех же писем к Максимовичу, где он говорит про Киев «он наш, он не их» — то есть, он русский, а не польский [25]. «Русский» в широком и подлинном значении этого слова, где под «русскостью» понимается также и «малорусскость» как её региональная разновидность. Кстати, именно такое понимание было присуще и российским чиновникам, стремившимся деполонизировать край и вернуть его к русским первоистокам.

Поэтому требования к преподавательскому составу нового университета предъявлялись серьёзные. И хотя у Гоголя имелись «зацепки» среди людей, способных повлиять на его назначение (в том числе высокопоставленных чиновников), оно в конечном счёте не состоялось. На вакантное место нашлись более подходящие кандидатуры (Гоголю всё же предлагалась работа в Киеве, но читать он должен был курс русской истории, и занимать менее высокую должность, на что он не согласился). И надо заметить, что чиновники, отвечавшие за подбор кадров (и прежде всего, попечитель Киевского учебного округа Е.Ф. фон Брадке), оказались правы. Летом 1834 г. преподавательскую работу Гоголь всё же получил — правда, не в Киевском, но зато в столичном, Петербургском, университете, и по всеобщей истории, которой он и хотел заниматься. Но, несмотря на успех отдельных лекций, в целом его преподавательская работа оказалась неудачной, причины чему крылись в личности Николая Васильевича и в том, что учёным по складу характера и ума он не был.

Итак, внутренний творческий кризис и карьерные затруднения (конфликт запросов и возможностей) вывели Гоголя из равновесия, и у него с досады прорвались некоторые штампы (вплоть до терминологических), усвоенные им из среды, из которой он происходил. Больше в его письмах ничего подобного уже не было. Весьма показательно эволюцию Гоголя отражает его отношение в Москве. Если в 1834 г. в досаде он отозвался о ней как о «толстой старой бабе», то уже в 1836 г. он называл её «старой столицей моей родины», которую в чужой земле он оберегает «как святыню»[26]. А потом были и другие признания в любви к Москве и москвичам. И вообще Гоголю Москву любил (как и Рим), видя в них города древних культур, в противовес нелюбимым Парижу и Петербургу как городам космополитическим и воплощениям бездушной цивилизации.

Но помимо личных обстоятельств, на проскочившие тени настроений повлияли и причины иного характера, порождённые опять же идейной жизнью Малороссии второй половины XVIII — начала XIX веков, и представлениями казачьей старшины.

Как уже говорилось, интеграция казачьей верхушки в российские социальные и политические структуры шла успешно, особенно быстро в последней трети XVIII века. Но процесс этот имел свои нюансы, то ускоряясь, то замедляясь, в зависимости от того, как понимали эту интеграцию и в столице, и «на местах», и какой хотели её видеть. Вопрос, как и всегда, упирался в принципы взаимоотношений элиты страны и местной правящей верхушки, в основе которых всегда лежит определённый компромисс, хотя роли у обеих сторон принципиально разные. Если центральная элита выступает в роли дающего, то региональная — обретающего. Ибо только в приобретении или закреплении каких-либо прав, преимуществ или возможностей, которые может дать центр, региональная верхушка усматривает свой интерес от интеграции.

Позиция одной социально значимой части малороссийского общества — духовного сословия — была определённой и последовательной, и заключалась в твёрдом представлении о единстве Русской православной церкви, Российской державы и русского народа. Эти взгляды уходили корнями в церковную, историческую и политическую традицию обеих частей Руси (Западной и Восточной), и особенное развитие получили в первые десятилетия XVII века, в ходе острой полемики православной общественности Речи Посполитой с католиками и сторонниками унии. Именно тогда историческая память о государственном, церковном и этническом единстве Руси там оформляется в политическую и идеологическую концепцию общерусского единства народа («русского», «славянорусского», «православно-российского» и т.д.), всей Руси-России под скипетром православного московского царя. Политическим воплощением этих настроений и концепций стали просьбы полковника реестрового войска, а после — гетмана запорожского казачества Криштофа Косинского к царю Фёдору Ивановичу и малороссийского духовенства во главе с архиепископом (впоследствии митрополитом) Исайей Копинским и киевским митрополитом Иовом Борецким, а также гетмана Войска Запорожского Петра Сагайдачного к царю Михаилу Фёдоровичу о принятии Малой Руси, её народа и казачества в российское подданство.

Венцом чуть позже как раз и стала Переяславская Рада, зафиксировавшая пророссийские симпатии народа (благодаря которым все попытки пропольских и протурецких группировок в казачьей верхушке отдать Малую Русь под Польшу или Османскую империю, окончились провалом).

Михаил Хмелько «Навеки с Москвой, навеки с русским народом», 1951

Именно православное духовенство традиционно являлось носителем таких взглядов. Их не смогло поколебать даже проявившееся во время и после Переяславской Рады нежелание ряда киевских иерархов разрывать с Польшей и переходить из юрисдикции Константинопольского патриархата в патриархат Московский.

И именно в православной среде наибольшее распространение получил «Синопсис» киевского монаха Иннокентия Гизеля, где прямо говорилось о едином «славянороссийском народе», проживающем в Великой и Малой Руси, единых же православных государе и церкви [27]. Поэтому интеграция малороссийского духовного сословия (а через проповеди и пастырскую деятельность — и прихожан) произошла очень быстро, уже в конце XVII — начале XVIII веков, и наиболее безболезненно.

Несколько по-иному обстояло дело со светской правящей группой — казачьей старшиной. У неё имелись собственные корпоративные интересы, чуть позже оформившиеся в концепцию политико- и культурно-исторического плана. Истоки казачьей идеологии уходили ещё ко временам Речи Посполитой, когда ведущим движущим мотивом казачьих мятежей было желание получить те же права и вольности, что и шляхта (особенно католическая). Казачество, пребывавшее в сословной социально-политической системе польского государства, а отчасти и воспитанное на её принципах и идеалах (особенно это относилось к тем его представителям, которые происходили из шляхты), восприняло установки этой системы и пронесло через войны и смуты XVII века, постепенно формируясь как сословная группа.

Добиваться вожделенных казачьих прав и привилегий, а затем и права стать правящей группой в крае (в котором прежняя польская сословная и административная система была уничтожена), получить экономические и социальные права прежней знати, казачество продолжало и после присяги на верность русскому царю в условиях Российского государства. Ориентиром были цели как собственно казачьего происхождения (когда отстаивались интересы институтов, созданных этим сословием, и само это сословие преподносилось как законный управитель края), так и социо-культурные образцы шляхты времён Речи Посполитой. Правда, последние были распространены в меньшей степени и стали постулироваться на более позднем отрезке времени, уже в середине XVIII века.

Борьба за собственный статус определяла взгляды казачества (в первую очередь старшины) на Россию, Малороссию и самих себя. Важную роль при этом играл автономный характер Гетманщины, которую представители старшины считали своей вотчиной, стремились утвердить своё положение как единственной господствующей силы в регионе, и потому видели в имперских властях конкурента. Особенно если усматривали в политике Центра стремление ограничить их аппетиты и защитить от старшинского произвола простой народ. Отсюда — от сословных социальных и политических устремлений и отложившихся с польских времён стереотипов и идеалов социально-политического устройства — и проистекали все автономистские устремления казачьей старшины. В 1760-х гг. эта группа насчитывала примерно две — две с половиной тысячи взрослых лиц мужского пола [28].

Время от времени предпринимаемые российскими властями попытки ограничить автономный статус Гетманщины и ввести элементы общегосударственных институтов у большей части старшины ассоциировались с покушением на ее собственное положение и вызывали неудовольствие. Тем более что корпоративный статус оставался неурегулированным. Отсутствие легитимности как настоящей элиты края хорошо осознавалось казачьей верхушкой.

Несмотря на то, что в казачестве имелось определённое количество потомков шляхты (её представители состояли в нём и до 1648 г., но особенно их число выросло в ходе восстания Хмельницкого), это сословие, поднявшее мятеж против законного короля, силой захватившее власть в крае и занявшее место «настоящего» хозяина — магнатов и шляхты, продолжало оставаться в двусмысленном положении. Русское дворянство и власти страны, которые всё больше становились выразителем именно дворянского сословия, не видели в казачьей верхушке равного себе партнёра и законного владельца края и, к тому же, не в полном объёме признавали их экономические «завоевания». Стремление оформиться как социальная группа и «доказать» свои права на особый социальный (а не просто служебный) статус, на положение элиты и легитимного представителя интересов края, подталкивали работу мысли. Наиболее полно последняя воплотилась в так называемых казацких летописях и других близких к этому жанру произведениях («Летописях» Самовидца (Р. Ракушки Романовского), Г.Грабянки, С.Величка, «Скарбнице» И.Галятовского и сочинениях ряда других авторов)[29]. В них ярко отразились все концепции, взгляды (на себя, на историю, на Россию), отражавшие социально-политические взгляды этой группы.

Так, в большей части летописей, составленных представителями казачьей старшины, присутствуют положения, которые были призваны подчеркнуть независимое происхождение этой социальной группы от России и русской знати, и вместе с тем убедить других (и самих себя) в законности занимаемого ею социального и политического положения, в равноправности с русским правящим классом и даже большей привилегированности и «благородности» по сравнению с ним. Например, в них подчёркивалось неславянское (степное) происхождение запорожских казаков, внимание акцентировалось на «кривдах» и «несправедливостях», которые московские и петербургские власти чинили казакам. О Переяславской Раде и переходе под государеву руку в них в целом говорилось как о радостном для народа (прежде всего, имелся в виду, конечно, «казачий народ», т.е. казачество) событии, однако сословные интересы хорошо видны и тут. Скажем, ряд летописцев намекает, что всё это было изменой законному (польскому) монарху. Хотя на самом деле «измена» была результатом не Переяславской Рады, а казацкого мятежа, который уже затем перерос в народную войну и привёл к неизбежности отделения от Польши.

Но самым ярким свидетельством «своего» понимания Рады (и собственных интересов) является подробное описание условий, на которых состоялось присоединение, постоянное упоминание о «правах» и «вольностях», полученных казаками и старшиной (заметим, именно ими, а не всем малороссийским народом)[30]. Кстати, эти живучие установки — о правах, дарованных казакам, а потом отнимаемых и попираемых поляками — проникли и на страницы произведений Гоголя, где речь идёт о казачьей истории, например, в той же первой редакции «Тараса Бульбы».

Понятно, что разные авторы, в зависимости от времени, личных взглядов, положения и т.д., расходились в оценке тех или иных событий, равно как России и своего круга. Чем больше сближались социально-экономические интересы украинской старшины и российского дворянства, чем более интегрированным в общероссийский политический и культурный контекст оказывался её представитель; чем ближе человек был к православно-церковному пониманию проблемы, тем слабее звучали автономистско-казачьи мотивы и отношение к себе как к особому «казачьему» народу. Были и исключения, например «Краткое историческое описание» И.И.Квитко, в котором сугубо казачье видение истории уступает линии, созвучной киевскому «Синопсису»: «Малая Россия есть часть Российского государства, заключающая в себе древние Российские княжества… Государи Российские многократно имели попечение освободить свои области из рук чуждых (польских. — А.М.), но тщетно»[31]. Это произведение отражало и уже само формировало взгляды тех малороссов, которые (как упоминавшийся Безбородко) считали структуры Гетманщины ненужным пережитком и выступали за скорейшую и полную интеграцию Малороссии, а полем своей деятельности считали всё российское пространство.

Но бóльшая часть старшины продолжала держаться за институты автономии, видя в них свои гарантии. Стоит заметить, что забота о собственном статусе (пусть и в виде автономистских настроений) по своей сути тоже являлась одной из форм интеграционных устремлений казачьей старшины — только не напрямую, а через собственные структуры. Именно таким путём они старались закрепиться в российском социуме. Показательно, что авторы казацких летописей подчёркивали верность престолу и государству, причём делали это вполне искренне, ибо об отделении и тому подобном казачья старшина (за исключением единиц) и не помышляла. Опять же показательно, что молодой Гоголь в своих набросках об истории и тех самых письмах к Максимовичу, в которых призывал его «бросить кацапию» и «ехать в гетманщину», как о само собой разумеющимся говорит о присоединении Малороссии к России как совершившемуся раз и навсегда («совершенно слилась с Россией») и относится к этому вполне благожелательно. И в культурно-национальном русско-польском споре за Киев занимает недвусмысленную позицию», а чуть ранее отбрасывает приставку к своей фамилии как «придуманную поляками»[32].

Примерно с 1760-х гг. некоторая часть казачьей старшины, понимая непрочность своего статуса, начинает отходить от сословно-казачьей идеологии, стремясь отождествлять себя со шляхтой польских времён [33], что, по их мнении, помогло бы оформиться как правящей группе. В основе идеи шляхетства лежал тезис о договорных отношениях монарха и таковой группой (согласно польской традиции, называвшейся политической нацией), обладающей правом представлять интересы своего «отечества», и которой теперь стал «казачий народ» с «его» Гетманщиной — Малороссией. Тогда же, в начале второй половины XVIII века, пошла и традиция в старшине выводить свои роды из польской шляхты [34]. Впрочем, положение о договорных отношениях неизменно присутствовало и раньше как один из краеугольных камней идеологии казачьей.

Политические демарши, проекты, которые время от времени вырабатывали представители старшины, базировались на той самой идеологии Гетманщины как «своей» коллективной собственности. После распространения административных и политических институтов империи на Малороссию (при сохранении ряда местных особенностей, например, судебных, ещё на несколько десятилетий и дольше) и инкорпорации её правящего сословия в российское дворянство (со всем комплексом прав), идеология казачье-шляхетского автономизма утрачивает свои побудительные мотивы и идёт на спад. К началу XIX века она превращается в некое воспоминание, симпатии к дедовской старине, а для некоторых — и позабытый романтический идеал, исходную позицию для открытой или скрытой критики современности, что нередко случается с утраченной стариной. Хотя представление о том, что имперские структуры должны дополняться местными правовыми и административными практиками (скажем, наличием казачьего войска) существовали ещё довольно долго [35], время от времени оживляясь. Оживление, опять-таки, было связано с борьбой за собственный дворянский статус — коллективный или индивидуальный. А надо заметить, что подтверждение дворянского статуса для многих казачьих родов было сопряжено с трудностями и нервотрёпкой. Российские власти отказывались признавать дворянами многие тысячи лиц неблагородного происхождения.

Кстати, история семьи Гоголей тоже может служить иллюстрацией запутанности и двусмысленности происхождения многих малороссийских дворянских фамилий. Линия родства их семьи с дальними предками времён Хмельницкого и Руины носит во многом легендарный характер, и в прямой преемственности между ними и ближайшими предками Николая Васильевича имеются сомнения [36]. Зато принадлежность к духовному сословию (по отцовской линии), начиная с его прапрадеда Ивана, прослеживается хорошо. Духовную линию оставил лишь только дед писателя, Афанасий Демьянович, пошедший на гражданскую службу в гетманскую администрацию, где дослужился до чина полкового писаря.

В круг малороссийской старшины род Гоголей (тогда ещё носивших фамилию Гоголи-Яновские) попал благодаря выгодной женитьбе Афанасия Демьяновича на дочери Семёна Семёновича Лизогуба. Лизогуб был бунчуковым товарищем, т.е. входил в число самых влиятельных и богатых представителей казачьей старшины. Процессы социально-имущественного размежевания в казачестве, которое в результате восстания Хмельницкого заняло место правящей группы в Малой Руси и закрепилось в качестве таковой именно благодаря сделанному в Переяславе выбору, т.е. присоединению к России, активно шли уже во второй половине XVII века. Уже при Хмельницком вокруг гетмана начал складываться круг его ближайшего окружения — «войсковые товарищи». С 1680-х гг. казачья верхушка оформилась в особую социальную группу — значное (знатное) войсковое товарищество, закрепившую за собой административные должности в Гетманщине.

Процессы расслоения не миновали и её: с 1720-х гг. Товарищество приобрело трёхуровневую структуру. Самой высшей прослойкой стали бунчуковые товарищи (полковники, генеральная и полковая старшина). Подчинялись они напрямую гетману, минуя местную администрацию. Второй уровень составляли войсковые товарищи (сотники, старшие представители администрации), они подчинялись Генеральной войсковой канцелярии — высшему административному органу автономии. И, наконец, третий уровень составляли значковые товарищи, занимавшие должности низшей полковой старшины и канцеляристов. Согласно реестру 1763 г., бунчуковых товарищей насчитывался 221 чел., войсковых — 329 и значковых — 722 чел. [37]. Всего же 1272 чел. представляли малороссийскую знать (тогда ещё не являвшуюся дворянством). Среди дальних предков Гоголя был и полковник Василий Танский (его дочь стала женой того самого Семёна Лизогуба, прадеда Николая Васильевича)[38].

Женитьба позволила деду Гоголя выйти в отставку в чине секунд-майора. Однако, несмотря на такое родство и улучшение социального статуса, род Гоголей в число знатных и богатых не выбился. Но в данном контексте более важным является то, что полной ясности с родословной Гоголей (а вместе с этим и их статуса, имущественных прав и претензий), всё же не наступило. Отсылки к принадлежности их предков к шляхте времён Польши и апелляции к королевским грамотам выглядели сомнительно. А факт принадлежности своей семьи к духовному сословию Афанасий Демьянович скрывал, как и многие его «коллеги»-земляки, находившиеся в аналогичной ситуации [39].

Православное духовенство Малой Руси, а затем и Гетманщины, хотело иметь статус, аналогичный тому, которое имело католическое духовенство польских времён. Оно обладало некоторыми экономическими привилегиями, однако в политической жизни Гетманщины (за исключением единиц) участия не принимало, и к правящей группе края не принадлежало. Старшина не хотела конкуренции не только извне — со стороны Петербурга, но и изнутри — от других желающих заполучить привилегированный статус. Дети духовенства, не пожелавшие принимать сан, записывались в казаки. Лишь дети протоиереев с 1757 г. получили возможность вступать в число значковых товарищей, но это обстоятельство положения и статуса духовенства не меняло [40].

В 1784 г. подтвердил своё «благородное происхождение» и Афанасий Демьянович — причём не по линии Лизогубов-Танских, а именно по линии Гоголей-Яновских. А вместе с этим — и права на наследственные владения, пожалованные ни кем иным, как королём Яном Казимиром. Что и было записано в его дворянской грамоте, а сам род был занесён в родословную дворянскую книгу Киевского наместничества. Позже, в середине 1830-х гг., т.е. уже при жизни Николая Васильевича, вопрос о социальном происхождении (и прочих сопутствующих этому проблемах) вновь всплыл на поверхность.

Фамильный герб Яновских

И если сомнения в прошлом и желание преподнести его (себе, окружающим и тем, кто ведал утверждением и подтверждением благородства происхождения) в более выгодном свете, а то и подделать его, наблюдались в семействе Гоголей (хотя, по крайней мере, по одной из линий, с точки зрения амбиций старшины/дворянства, там всё было безупречно), то что можно сказать о тех представителях казачьей старшины, а позже — малороссийского дворянства, которые вели своё истинное происхождение от духовенства, казаков и даже крестьян? Подтвердить свой социальный статус и имущественные права принадлежностью к шляхте в доказачьи времена эти люди не могли. А если подтверждения и были, то смена социального статуса на казачий могла породить ненужные (с точки зрения претендентов на дворянский статус) сомнения среди проверяющих. Под вопросом мог оказаться даже статус тех, кто принадлежал к наиболее видным и богатым родам Гетманщины.

Поэтому кампания по приобретению дворянства действительно изобиловала взятками, подтасовками и фальсификациями. Подделывались генеалогии и гербы, отыскивались подложные предки из шляхетских и магнатских родов или иностранцев [41]. Пик проверок пришёлся на самый конец XVIII века — на 1795 год. Ко всему прочему, правительство склонялось к тому, чтобы права на дворянство получили лишь те представители малороссийской знати, которые служили в гражданских и военных структурах империи; претензии же тех, кто занимал должности в органах бывшей гетманской автономии, — оставлять без удовлетворения (даже если они принадлежали к семействам более богатым и известным, нежели первые)[42]. Так, генерал-губернатор М.Кречетников докладывал Сенату о многочисленных нарушениях при составлении дворянских списков, по причине которых туда, помимо прочего, попало 22702 чел. из податных сословий. Из них, в конечном счёте, имеющими права на дворянство было признано 12597 чел., а оставшимся 10105 отказано. «Дамоклов меч» висел и над теми, чьё «благородное» происхождение было подтверждено и раньше, и теперь, многие из них вели тяжбы, например, за освобождение от тех или иных повинностей [43].

Страх за возможность потерять положение вызвал ответную реакцию: немало представителей малороссийских родов обратились к подзабытой автономистской идеологии, занялись «доказательством» (уже известным путём) своих «извечных» прав и вольностей и своей «самости» вообще — и личных, и корпоративных. Следствием стал рост интереса к прежним памятникам казачьей политической мысли и создание (помимо выпуска разных петиций и меморандумов) новых, главным из которых является «История Русов».

Проблема получения дворянского статуса занимала умы потомков казачьей старшины всю первую треть XIX века. Конечно, с течением времени и по мере того, как они добивались желаемого, эта проблема ослабевала. 20 марта 1835 г. указом Николая I право потомственного дворянства получили все представители и потомки высших кругов казачьей старшины [44]. Однако борьба за права не только привлекала внимание к истории (в её казачьей трактовке), но и оживляла автономистские установки, в том числе взгляд на Малороссию как особое образование с казачьим (позднее, малороссийским) «народом», поддерживала дух оппозиционности Петербургу, впрочем, не выходивший за довольно умеренные границы обычного фрондёрства. К тому же, вызванного досадными задержками на пути полной инкорпорации малороссийских региональных элит в русское правящее сословие.

Казачьи летописи и «История Русов» несли двоякую роль: с одной стороны, они отражали бытующие в определённой среде взгляды и настроения, а с другой, служили мощным средством их формирования и распространения. Содержавшиеся в них представления об особом народе (казачьем, малороссийском, под которым, опять же, имелось в виду именно казачье сословие и особенно его знатная верхушка), наличие у них «прав и вольностей», перечисления «обид», нанесённых российской властью, моральная ответственность за «малое отечество» — Малороссию становились теми мифами, на которых держалась идеология казачьего автономизма (и которые позже были взяты на вооружение уже идеологией украинского национализма и сепаратизма), оседали в сознании образованных людей.

Вот в такой идейной атмосфере формировался и молодой Гоголь. Родившись в Малороссии, принадлежа к малороссийскому дворянству, а позже общаясь с земляками в столице, он не мог оставаться вне бытовавших среди довольно значительного круга лиц подобных взглядов. Обращение к истории Малой Руси (или, как он стал писать, ознакомившись с подобной литературой, «бедной нашей Украйне»), помимо личного интереса, вполне отвечало современности: отчасти по указанным выше причинам, отчасти как общее увлечение народной историей в духе идей романтизма.

Приступив к изучению истории (сначала, естественно, малороссийской), Гоголь ещё больше погрузился в казачью идеологию и мифы. Как и всё тогдашнее малороссийское (и российское тоже) общество, знаком он был и с «Историей Русов». Таким образом, зная контекст тех лет, распространённые идеи и представления близкой ему по происхождению среды, не вызывают удивления и те производные от казачьей идеологии штампы, которые Гоголь в минуту расстройства воспроизвёл в письмах к Максимовичу.

Другим весьма ярким и более выпуклым проявлением, нежели брошенные в досаде слова (часть из которых, кстати, вполне мог сказать в схожей ситуации и великоросс, особенно «оппозиционно настроенный»), стало общение Николая Васильевича с польскими эмигрантами.

Давняя борьба Польши и Руси-России в XIX веке из непосредственного противостояния государств перешла в борьбу умов, идеологий и идентичностей, причём, одним из главных театров этой борьбы стала Малороссия и её население. Одним из главных принципов польской пропаганды, настойчиво прививаемых антироссийски настроенными польскими деятелями малороссиянам (и позже перенятых украинским националистическим движением), стал тезис о малороссах и великороссах как о совершенно разных народах, с разным происхождением, культурой и моралью. Причём, «москалям» отказывалось даже в праве на принадлежность к славянству, чем «доказывалась» их «неполноценность», по сравнению с «истинными славянами» — поляками и «Русью» (под которой имелись в виду малороссы).

Эта пропаганда была направлена на укрепление польских культурных и политических позиций в Малороссии (и прежде всего на Правобережье) — т.е. «польскости», что должно было привести к её отрыву (сначала культурно-национальному, а затем и политическому) от России. Своей конечной целью деятели польского движения полагали восстановление независимой Польши, в состав которой вошли бы малорусские и белорусские земли, т. е. создание новой Речи Посполитой в границах 1772 года.

Важно подчеркнуть, что поляки старались использовать всё, что помогло бы им в их борьбе. И в первую очередь они принялись оживлять почти угаснувший дух казачье-шляхетского автономизма, перерабатывая старые мифы сообразно собственным целям и текущему моменту. Время польско-малорусского сожительства в Речи Посполитой изображалось «золотым веком» Польши и Руси, временем братства двух единокровных народов, которое нарушалось лишь по причине досадного недопонимания. Все моменты недовольства казачьей старшины политикой Москвы или Петербурга поляками раздувались и изображались не корпоративным стремлением добиться тех или иных социально-экономических и политических выгод, а национально-освободительной борьбой украинского (малороссийского) народа против России и русских.

Взоры польских реваншистов обратились на две социальные группы малороссийского общества: крестьянство и дворянство и дворянскую (а со второй половины века — разночинную) интеллигенцию. Попытки польских бар «перевоспитать» крестьянство (как напрямую, так и через украинофильство) провалились: народ помнил, кто на протяжении веков был его врагом, а кто — другом. А вот в привилегированной среде их пропаганда, особенно задрапированная в казачье-шляхетские одежды «самости» и «антимосковства», имела больший успех. Особенно настойчиво идеи казачьего (а позже украинского) автономизма начали поддерживаться и культивироваться поляками после поражения их восстания 1830—1831 гг. Как и многие малороссы, Гоголь тоже не избежал участи стать объектом польской обработки. Он стал мишенью тем более завидной, что был знаковой фигурой в русской общественной и культурной жизни и одним из самых известных литераторов. Так, польский эмигрант Иосиф Б. Залеский в письме к Франтишеку Духинскому писал о своём пребывании в Париже в 1837 г. и беседах «со знаменитым русским поэтом» Гоголем. В этих беседах также принимал участие Адам Мицкевич, известный польский поэт и видная фигура в польском национальном движении. Разговоры велись вокруг «национального вопроса», а именно о славянах и русских и о «финскости» «москалей».

По словам Залеского, Гоголь благожелательно слушал польскую «версию» этногенеза в Восточной Европе и соглашался с утверждениями о финском происхождении великороссов. Он даже читал им некую свою статью, посвящённую как раз этому вопросу, и даже сравнивал славянские песни с русскими, находя бросающиеся в глаза «отличия в духе, обычаях и в моральности» великороссов от других славянских народов.

Иозеф Богдан Залеский — польский поэт «украинской школы» польского романтизма

Как видим, Залеский всё же относил великороссов к славянам, хотя и называл великорусскую песню «дикой» и «нередко каннибальской». Услышав подобные высказывания Гоголя, Мицкевич и Залеский были очень обрадованы. Однако даже если его польский собеседник и не присочинил, и не выдавал желаемое за действительное, пропаганда успеха не имела. К своему огорчению, полякам пришлось констатировать, что такие мысли у Гоголя (если и были) не задержались, и вскоре он утвердился в совершенно противоположных взглядах и выступал как «защитник Царя и Православия»[45].

Заметим, что рассуждения о «финскости» русских хорошо укладывались в рамки появившихся в эти годы псевдонаучных теорий, которые служили, говоря современным языком, важным элементом психологической войны поляков против России и русскости, борьбы за сознание и идентичность малороссиян, и одновременно средством для формулирования польскости (от противного) и культурной и политической мобилизации самих поляков. Тот самый Духинский, которому адресовал своё письмо Залеский, как раз и являлся одним из главных «конструкторов» теории «финского» происхождения русского народа и полного этнического и культурного различия между великороссами и малороссами. Подобные «учения» среди польской интеллигенции встречались с восторгом [46].

Несколько позже, в марте—июле 1838 г., в Риме состоялся ещё один раунд общения Гоголя с поляками. Его собеседниками оказались польские эмигранты-миссионеры, участники восстания 1830—1831 гг. И.Кайсевич и П.Семененко. Попытка воздействовать на образ мыслей писателя была предпринята и в этом случае. И хотя тактические цели польских собеседников были на сей раз несколько иными, стратегические оставались теми же. Если Мицкевич и Залеский хотели привить Гоголю польский взгляд на русско-малорусско-польскую проблему и на Россию, то Кайсевич и Семененко прямо намеревались обратить Гоголя в католичество, что уже означало бы его разрыв не только с русскостью, но и с малорусскостью. Но в любом случае взгляд Гоголя на проблему соотношения и взаимоотношений русской, малорусской, и польский идентичностей был бы одинаков, что при «жёстком», что при более «мягком» варианте попадания под польские чары.

Иероним Кайсевич — польский священник, поэт, в прошлом кавалерийский офицер, участник Польского восстания 1830–1831 годов, после поражения которого эмигрировал и впоследствии принял священнический сан, и Петр Семененко — польский католический деятель, священник, писатель, философ, поэт, теолог, один из основателей и первый генеральный настоятель монашеской Конгрегации Воскресения Господня (Zgromadzenie Zmartwychwstania Pana Naszego Jezusa Chrystusa) — польского католического ордена, основанного в Париже 1836 г.

Кайсевич и Семененко также были близки кругу Мицкевича, а кроме того, пользовались поддержкой католички княгини З.А.Волконской: она хотела обратить в римскую веру своего сына и ничего не имела против обращения Гоголя, для чего и организовала их встречу. Но не только проблемы веры затрагивались в ходе этих бесед. Говорили опять о славянстве, России, Польше. Как и Залеский, новые собеседники Гоголя были довольны общением, отмечая, что тот «выказал большую склонность к католицизму и к Польше», и находя у того немало «очень светлых мыслей», многие из которых, по собственному признанию, смогли ему внушить они. В отношении России — негативные, а в отношении польской культуры, польского духа и языка — позитивные. «Он хорошо видит, что нет цемента, который связывал бы эту безобразную громадину. Сверху давит сила, но внутри нет духа», — с удовольствием отмечал Семененко [47].

Однако после отъезда из Рима Волконской (в мае), а затем и Гоголя (в июле), общение прекратилось, как если бы его и не было. Задача миссионеров оказалась невыполненной: католиком Гоголь не стал. Наоборот, чуть позже от представлений в духе некоего «христианского космополитизма», которые он разделял в тот период, не считая (в отличие от поляков) конфессиональные различия чем-то существенным [48], Николай Васильевич пришёл именно к православному миропониманию. Именно в православии он увидел истинный путь познания Бога, а вместе с этим и нашёл ту духовную скрепу, ту изначальную основу, которая соединяла воедино всю «громаду» России, наполняя её существование духом и смыслом.

Оказало ли общение с поляками на Гоголя влияние? Беседы с представителями польской католической культуры и знакомство с их точкой зрения на историю и культуру России и Малороссии, на мировоззрение Гоголя и на понимание им прошлого, настоящего и будущего повлияли, дав новый внешний толчок его раздумьям и поспособствовав пониманию столь важных проблем. Но как показало дальнейшее, если такое воздействие и имело место, то способствовало оно формированию мировоззрения Гоголя в направлении, прямо противоположном тому, какого хотели бы его польские собеседники. Ну, а если брать художественную составляющую (а для настоящего художника любое жизненное впечатление или образ не проходят бесследно), то соприкосновение Гоголя с польской католической культурой отозвалось не в его жизни, а в творчестве, в жизни его литературных персонажей, в частности, героев второй редакции «Тараса Бульбы». Но как соотносятся с тем, что, возможно, говорил Гоголь полякам, с казачьими взглядами и стереотипами, имевшимися в малороссийском дворянстве помимо их польской трактовки? Надо заметить, что в тот период видение Гоголем отечественной и мировой истории в некоторых моментах было если и не тождественно польским концепциям, то имело с ними внешнее созвучие. И вклад прежней казачьей идеологии был тут далеко не последним.

В основе исторических построений Гоголя тех лет (скажем, «Взгляда на составление Малороссии»[49]) лежит постулат о противоположности исторических путей России и Европы. В Европе — сильная власть папства, единство и цельность, всепроникающий дух, соединяющий Европу воедино. Тот самый дух борьбы и единения, наличие которого он усматривал в польском движении и который уважал (что нравилось полякам, хотевшим в этом видеть преклонение Гоголя перед Польшей и польскостью). Мотив единства усматривает он и в Великом княжестве Литовском. На Руси же — раздробленность, отсутствие единства и цельности — и в исторические, и в более поздние времена. Исключение — народное единство времён Отечественной войны 1812 года, перед которым Гоголь преклонялся как перед идеалом народного и государственного состояния. К православию он тогда ещё не пришёл, а потому пока и не видел его всепроникающего значения в жизни Руси-России. Есть в его размышлениях и мотив о смешении славян в Великороссии с «народами финскими», тогда как на юге (и в Польше) этого не было.

Однако подобные взгляды на Россию и Европу были распространены и в российском обществе. А понимание истории малороссов и великороссов как различающейся на протяжении длительного времени, вообще имеет под собой реальное историческое обоснование: под влиянием внешних факторов, в условиях разных государственностей, они действительно с какого-то времени шли несхожими путями и приобрели известную специфику (хотя общего у них даже тогда оставалось больше). Такой взгляд Гоголь сохранил и потом, но, в отличие от зарождавшегося украинофильства и его польских «наставников», тогда он главное внимание стал акцентировать не столько на обусловленных историей различиях, сколько на том, что общего у малороссов и великороссов было неимоверно больше, что это — части «одной души», которые должны слиться. Что же касается вопроса о значительной и даже решающей роли «финской примеси» в этногенезе великорусского народа, то подобные взгляды в XIX веке бытовали и вне связи с польскими «теориями», а просто из-за тогдашнего уровня знаний, которым располагала историческая наука (к слову сказать, во времена Гоголя находившаяся ещё в начале своего становления)[50].

Но дальше речь заходит о временах малороссийского казачества, которое Гоголь, вполне в духе казачьей идеологии, понимает как «целый народ, набросивший целый характер и, можно сказать, колорит на всю Украину». Именно оно стало на пути мусульманских народов, «грозивших поглотить Европу», предстало одним из «замечательных явлений европейской истории», похожим на западноевропейские ордена. Хотя к казачеству Гоголь, в отличие от многих казачьих летописцев, а позднее, и украинофилов, относился гораздо объективней, указывая на их нравы и жестокость.

Но как же быть с «российскими» казачествами, которых, к тому же, было больше? Они тоже сдерживали «азиатско-магометанский» напор и сами переходили в наступление, отодвигая «басурманский» мир от границ христианского. Ведь с исторической точки зрения Запорожье составляло не что-то уникальное, а просто одну из частей казачьего пояса Русского (и христианского в целом) мира, православную сторону большого восточно-европейского степного фронтира. Почему же, рассуждая об истории, Гоголь не вспомнил о донских, волжских, яицких, гребенских казаках, а к «замечательным явлениям европейской истории» отнёс одних запорожцев и — шире — казаков малороссийских? Да именно потому, что такой взгляд был свойственен малороссийской казачьей старшине (из которого выросло дворянство) на самих себя и своё место в мире и истории. В соответствии таким самоощущением даётся и портрет «казачьего народа», «набросившего свой характер» на всю Малороссию. А по сути, заслонившего собой всю историю и бытность Малой Руси, которая не сводится к одному казачеству.

Его черты — вольность, лихость, неприятие угнетения и наличие «прав», которые сохранились и после присоединения к России. Этим оно разительно отличается от великороссов, чья история была полна тяготами и унижениями, к которым народ во многом привык и покорился. Причём касалось это не только простонародья, но и к великорусской знати и дворянства, обязанных служить государю и государству.

Стоит отметить и ещё один момент, в котором ясно ощущается влияние идеологии казачьей старшины: упомянутые вольнолюбивые черты были свойственны именно казачеству (и шляхетскому сознанию), а не малороссийскому народу, который испытывал гнёт даже больший, нежели народ великорусский.

Но и здесь, во взгляде на великороссов, присутствуют не только казачьи стереотипы, построенные по принципу противопоставления: «своё» (свобода и права) — «другое» (несвобода и бесправие), но и бытовавшие в самой русской среде воззрения на своё прошлое, особенно допетровских времён (во многом перенятые из Европы и под её влиянием).

Основой послужили рассмотренные выше отголоски казачье-шляхетской мифологии и воспоминания об «идеальных» временах казачьего автономизма. Казачья идеология ушла в прошлое, хотя её отголоски и настроения (на которые намекала Смирнова), резко оживлённые «Историей Русов», продолжали поддерживать некий дух «самости» и оппозиционности среди некоторого числа представителей малороссийского дворянства и нарождавшейся интеллигенции. Позже эти идеи, усиленные «светлыми мыслями» в духе упомянутых теорий, которые польские «наставники» прививали своим малороссийским «ученикам», легли в основу зарождающегося украинофильства, в конце века переродившегося в украинство.

Возвращаясь к Гоголю, отметим, что не «История Русов» и не стереотипы казачье-шляхетской идеологии, не говоря уже о польском национализме, сформировали личность Гоголя. Эти идеи он перерос, оставил в молодости, как старый поношенный сюртук. Постоянное самообразование, изучение истории уже не по казачьим памфлетам и летописям, и прочим «лоскуткам какого бы то ни было вздору» (как однажды охарактеризовал Гоголь свой прежний круг источников [51]), а по другим, более серьёзным; более глубокое погружение в российскую общественную жизнь; частое и длительное пребывание за границей, где этнические особенности мало- и великороссов сглаживались в ещё большей степени, чем в России, и проживавшие или гостившие в Европе россияне воспринимали друг друга просто как русских; а главное, духовное самосовершенствование, внимание к жизни, к сути человеческой истории, стоящей много выше корпоративных, групповых и прочих преходящих интересов, — всё это помогло ему отойти от сословно-политических и идеологических мифов старшинской среды и произведений вроде «Истории Русов».

В его письмах рефреном зазвучали темы русскости и православного понимания России, а на свет появилась вторая редакция «Тараса Бульбы». Несмотря на то, что она была посвящена запорожским казакам и их борьбе против Польши, собственно казачьей идеологии там уже не было. Более того, в ней чётко (насколько это позволяли рамки литературного, а не публицистического произведения) прозвучали идеи, созвучные уже новой, национальной, эпохе, а по идейному направлению продолжавшие малороссийскую идею общерусскости, укоренённую в православном сознании, но исторически присущую также и сознанию светскому.

Путь духовного развития гоголевской души и осмысления им проблем идентичности — Малороссии, России и своей собственной — выходит за рамки данной работы. Важно отметить лишь одно. Конец первой трети XIX века ознаменовал начало постепенного прихода эры национализма, в основе которой лежала политизация прежнего романтического увлечения «народом», с его этнографией и культурой. В малороссийских условиях это привело к постепенному оформлению двух идейных и ментальных течений: малорусского и украинофильского. Последнее направление восприняло все идейные установки казачье-шляхетской идеологии и особенно «Истории Русов», дополненных польским «вкладом», и главной целью положило формирование особой, украинской и, в конечном счёте, «нерусской» национальной идентичности. Поэтому выбор, сделанный Гоголем совершенно осознанно, после раздумий над историей и современностью, был особенно важен в условиях нарождающейся эпохи, в которую вступили Россия и Малороссия.


Николай Васильевич Гоголь. Художник Анна Егорова


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] А. О. Смирнова и Н. В. Гоголь. Письма к Гоголю Смирновой (1844–1851) // Русская старина. 1888. Т. 60. С. 133–134.

[2] Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 18–19.

[3] Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений (далее ПСС). Письма. Т. 10. М., 1940. С. 173.

[4] Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни. С. 15.

[5] Евдокимов Р. Днепровские казаки Тулы в первой половине XVII столетия: особая группа служилых людей Московского государства // Российская история. 2015. № 5. С. 26–42.

[6] Кочегаров К.А. К истории пребывания в России гетмана П. Д. Дорошенко в 1676–1685 годах // Славяноведение. 2013. № 2. С. 20–22, 26, 28.

[7] Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. С. 461, 486, 487, 505, 524–550 и др.; Цыпин В. История Русской Православной Церкви. Синодальный и новейший периоды (1700–2005). М., 2007. С. 81.

[8] Когут З. Корiня iдентичности. Студiï з ранньомодерноï iсторi Украïни. Киïв, 2004. С. 62–63.

[9] Манн Ю. В. Указ. соч. С. 33–35, 149.

[10] Киевская старина. 1898. Т. 62. С. 122–123.

[11] Русская старина. 1882. Т. 34. С. 678.

[12] Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 142.

[13] Марчуков А. В. Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время. М., 2011. С. 87–90.

[14] А. О. Смирнова и Н. В. Гоголь. Письма к Гоголю Смирновой (1844–1851). С. 133–134, 153.

[15] См., например: Вересаев В. В. Гоголь в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников. М., 1990. С. 528–529; Марчуков А. В. Указ. соч. С. 214–220.

[16] Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. М., 1940. С. 235–238. «Ночь перед Рождеством»; Марчуков А. В. Указ. соч. С. 171–173.

[17] Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 284, 291.

[18] Там же. С. 290–291, 470.

[19] Там же. 319, 323.

[20] Там же. С. 188.

[21] Вересаев В. Гоголь в жизни. С. 145.

[22] Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 273, 288.

[23] Там же. С. 326–328, 337–338.

[24] Там же. С. 301.

[25] Воропаев В. А. Гоголь и «русско-украинский вопрос» // Московский журнал. 2002. № 1. С. 12; Звиняцковский В. Я. Историческое ядро «Миргорода» в свете художественно-мифологических установок XVIII — первой трети XIX вв. и документированной истории Украины. «Тарас Бульба» и «История Русов» // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. Вып. 2. М., 2009. С. 293–294.

[26] Там же. Т. 11. С. 43–44.

[27] Мечта о русском единстве. Киевский Синопсис (1674). М., 2006.

[28] Ульянов Н. И. Происхождение украинского сепаратизма. М., 1996. С. 136–137; Когут З. Указ. соч. С. 49–50.

[29] Флоря Б. Н. Формирование новой социальной элиты украинского общества (вторая половина XVII — первая треть XVIII веков) и два её идеолога // Славяноведение. 2014. № 2. С. 26, 29, 33; Лукашова С. С. Культурное пограничье: «свои» и «чужие» в казацком летописании XVIII в. // Регионы и границы Украины в исторической ретроспективе. М., 2005. С. 45.

[30] Подробнее см.: Лукашова С. С. Указ. соч. С. 45–48.

[31] Квитка И. И. Краткое историческое описание о Малой России до 1765 г. с дополнением о Запорожских Козаках. М., 1848. С. 1.

[32] Гоголь Н. В. ПСС. Т 8. М., 1952. С. 35; «Да превратится он (Киев. — А.М.) в русские Афины, богоспасаемый наш город!».

[33] Когут З. Указ. соч. С. 50–54.

[34] Лазаревский А. И. Сведения о предках Гоголя // Памяти Гоголя. Научно-литературный сборник. Киев, 1902. С. 10.

[35] Когут З. Указ. соч. С. 67, 68.

[36] Манн Ю. В. Указ. соч. С. 13.

[37] Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 28; Когут З. Указ. соч. С. 47–48.

[38] Золотусский И. Г. Гоголь. 6-е изд. М., 2007. С. 8–9.

[39] Манн Ю. В. Указ. соч. С. 12.

[40] Когут З. Указ. соч. С. 36, 129.

[41] Ефименко А. Малороссийское дворянство и его судьба // Вестник Европы. 1891. № 8. С. 562; Ульянов Н. И. Указ. соч. С. 137–139.

[42] Когут З. Указ. соч. С. 73–75.

[43] Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта старой Малороссии: превращение малороссийской старшины в дворянство // Киевская старина. 1897. № 3. С. 354–368.

[44] Полное собрание законов Российской империи. Серия II. Т. 10. Ч. 1. С. 254–255.

[45] Лященко А. Украйнофильство Гоголя (свидетельство Богдана Залеского) // Литературный вестник. СПб., 1902. Т. IV. Кн 5. С. 66–67.

[46] Щёголев С. История «украинского» сепаратизма. М., 2004. С. 46–48.

[47] Вересаев В. Указ. соч. С. 217–220.

[48] Манн Ю. В. Указ. соч. С. 512–513.

[49] Гоголь Н. В. ПСС. Т. 8. С. 41.

[50] Так считалось просто по причине того, что на части территории Великороссии до прихода славян, а на периферии — и после, проживали угро-финские племена (а ряд народов до сих пор живёт либо на периферии русского этноса, либо чересполосно с ним, и среди них также идут ассимиляционные процессы). Однако ввиду своей малочисленности и более низкого уровня социальной организации, культуры и численности, угро-финский вклад в культуру, политическую систему Северо-Восточной Руси и русский язык практически отсутствует (в отличие, скажем, от тюркского влияния на центральную Украину и украинский язык). Согласно современным данным антропологии и генетики, вклад финно-угорских народов в великорусский генофонд, хотя и имел место и оставил свой след (особенно на периферии русского ареала), но не стал сколько-нибудь существенным фактором при формировании великорусской народности (опять же, в отличие от тюркского вклада в народность украинскую). Так, угро-финский субстрат, полученный в результате ассимиляции этих племён славянскими племенами, а затем и великороссами (причём, отнюдь не только в раннем средневековье), присутствует в великорусской популяции не повсеместно (в основном на восточных и северо-восточных окраинах Русской равнины) и в скрытом виде. Великоруссы, так же, как и белоруссы, малоруссы, поляки, восточные немцы, литовцы, являются носителями восточноевропейского генофонда, о чём свидетельствует преобладание гаплогруппы R1a Y-хромосомы у мужской половины популяции. Кстати, та же гаплогруппа преобладает и у мужчин некоторых финно-угорских народов, что свидетельствует о довольно древнем родстве восточноевропейских и ряда финно-угорских народов и общем для них восточноевропейском расовом типе. Утверждение о преобладании у великороссов «угро-финской крови» является не более чем политическим мифом (или заблуждением). И уж тем более надуманным является утверждение (имеющее примерно то же происхождение) о «монгольском» и «тюркском» вкладе в русский генофонд. И, наконец, ничего уничижительного в наличии финно-угорской составляющей в популяции (как и любой другой у какого бы то ни было народа) и якобы вытекающей из этого «славянской» (да и прочей) неполноценности русских, нет. См.: Баранов С.Д., Конов Д. В. Русская нация. Современный портрет. М., 2009. С. 153, 299–301, 309, 315.

[51] Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 298–299.

Марчуков А.В. 


ЕЩЕ ПО ТЕМЕ

Великая, Малая и Белая Русь

Русские идеалы в русском языке — I

Технологии «мягкой силы» ордена иезуитов на славянских землях

Противостояние национальных проектов на Украине в контексте современных событий

Право на Отчизну

Перспективы русской идентичности на постсоветском пространстве на примере Украины



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
6107
20401
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика