Гуманитарная

Гуманитарная наука и научные революции

Гуманитарная наука и научные революции

В.Э. Багдасарян

Провал неолиберальной теории в применении к России

«Мы, - объяснял провал рецептуры либерального реформирования в России один из главных проектеров политики «шоковой терапии» Джеффри Сакс, - положили больного на операционный стол, вскрыли ему грудную клетку, но у него оказалась другая анатомия». Признавалась, таким образом, принципиальная ошибка изначального диагноза. У России оказалась «другая анатомия»… Но «вскрытие» то уже состоялось. Неверны были изначальные научные представления о предполагаемом объекте реформирования.

Дж. Сакс не только констатировал провал политики реформ, он пошел дальше, заявив, по сути, о бесперспективности применения в них универсальных для западной цивилизации схем. Другими словами, неправильная хирургическая метода обернулась тем, что пациент едва не был зарезан. Обнаружилось, что Россия тривиально не может вписаться в систему Нового мирового порядка в силу своего цивилизационного своеобразия – «у ней другая анатомия».

Дала сбой либерально-универсалистская объяснительная теория. Следовательно, для формирования успешной государственной политики должны быть предложены иные более адекватные «российской анатомии» реалии теоретические построения. Такие смены теорий под влиянием расширения горизонтов эмпирического знания представляют собой естественный процесс развития науки.

Ф. Энгельс о естественнонаучных основания генезиса марксистской теории

Еще Ф. Энгельс, объясняя генезис направления «диалектического материализма» писал о трех великих открытиях, приведших к изменению воззрений науки на природу. К таковым он относил открытие закона сохранения энергии, существование клетки и дарвиновское учение об эволюции. Все они относились к сфере естественных наук. Но следствием их осмысления явился пересмотр имеющегося на тот момент багажа гуманитарного знания. Не случайно, что немецкое издание «Капитала» К. Маркса вышло с посвящением Ч. Дарвину, исследовавшему биологическую, а не экономическую феноменологию.

До названных открытий материализм слабо соотносился с идеей развития. В дальнейшем за ранними материалистическими концепциями будет закреплен маркер «вульгарного», или «механистического» материализма. Диалектика связывалась фактически исключительно с идеалистическим направлением философии, найдя свое наиболее систематизированное воплощение в теории Гегеля. Амбициозная задача К.Маркса состояла в синтезе гегелевской диалектики с получившим новый импульс материалистическим дискурсом. Через открытие феномена сохранения энергии доказывалась потенциальная возможность преобразования различных видов материи. Посредством открытия клетки утверждалась концепция саморазвития организмов. Наконец, на основе дарвиновского учения обосновывалась эволюционная модель развития природы. К. Маркс экстраполировал полученные естественными науками результаты на социальную сферу, и следствием такой экстраполяции явилась левогегельянская формационная модель общественного прогресса. Все это достаточно хорошо известно. Но сам факт хрестоматийности описания бифуркационого преобразования гуманитарной теории в девятнадцатом столетии выступает в данном случае аргументом естественности смены теоретических моделей гуманитаристики при получении новых научных результатов.

Научные революции и их гуманитарное преломление

Томас Кун, признаваемый сегодня в качестве классика науковедения, описывал историческое развитие науки в качестве процесса смены ученым сообществом объясняющих научных парадигм. Речь шла не о расширении поля знаний, а именно о парадигмальных инверсиях. Объяснительная модель Аристотеля, обращал внимание Т.Кун, существенно расходится с объяснительной моделью Ньютона. Произошла смена всего теоретического каркаса. Затем такая же инверсия происходит в связи с выдвижением эйнштейнианского концепта относительности. Произошедшие инверсии определяются понятием «научная революция». Первоначально, согласно куновской схеме, каждое новое открытие или эмпирический факт поддается объяснению с позиций господствующей теории. Однако далее появляются феномены, необъяснимые в рамках прежней парадигмы. Они поначалу воспринимаются в качестве аномалий. Но их количество возрастает, актуализируя выдвижение альтернативной объяснительной модели. Будучи первоначально альтернативой, она со временем вытесняет прежнюю устаревшую теорию. Происходит научная революция.

Наука, по Т. Куну, развивается по принципу чередования периодов «нормальной» и «революционной» науки. То что сегодня воспринимается как нечто «революционное» завтра становится общепризнанным. А то что сегодня в научном плане «нормально» окажется завтра дремучей архаикой.

Не всеми, впрочем, философами науки, признается сам факт научных революций. В частности, принципиально возражал против куновской методологии Карл Поппер. Но давайте разберем содержание его критических возражений. Во-первых, указывал К. Поппер «в норме» в науке могут присутствовать не одна, а сразу несколько конкурирующих между собой парадигм. И, во-вторых, новая теория, как в случае смены нютоновской на эйнштейнианскую модель, не отменяет прежнюю, а дает новые горизонты видения. Оба замечания, надо признать, справедливы. Но саму идею научных революций они не опровергают. То что рушится каркас не одной, а множества теорий не отменяет факт смены парадигм. Пусть эта парадигма будет не в единственном числе. В единственном числе в науке она никогда и не существовала. То что новая теория может аккумулировать прежнюю не отменяет ее парадигмальную новизну. Бесспорный факт преемственности научного знания, не означает статичности теоретических моделей.

Идеологический подтекст попперовских возражений достаточно легко реконструируем. Будучи адептом «открытого общества», Карл Поппер чувствовал угрозы ломки либеральной объяснительной парадигмы. Еще во времена выхода книги Т. Куна «Структура научных революций» было достаточно очевидно то, что теория либерализма в научном плане безнадежно устарела. Отрицание неизбежности научных революций подразумевало в идеологическом отношении попытку обоснования константности обществоведческой теоретической матрицы.

Провозглашенный в дальнейшем устами Френсиса Фукуямы «конец истории» означал ко всему прочему и провозглашение конца гуманитарной науки. Если история завершена, то и выдвижение новых обществоведческих парадигм, связанных с осмыслением новых общественных феноменов, более невозможно. С момента публикации знаменитой фукуямовской статьи минуло вот уже более двадцати лет. Гипотеза «конца истории» не подтвердилась. Мировой кризис жестко обозначил необходимость выдвижения новых обществоведческих парадигм. Сам Ф. Фукуяма отказался от своей прежней объяснительной модели, опровергая собственной научной биографией тезис об исчерпанности научных революций.

А имеет ли вообще все сказанное отношение к гуманитарной науке? Со времен Дэвида Юма предпринимались попытки принципиально отделить гуманитаристику от естественнонаучной модели познания. Попытки такого рода сводились к утверждению особой нерациональной гуманитарной эпистемологии. Вильгельм Дильтей писал о специфическом типе познания посредством «вчуствования», а не анализа эмпирического материала. В основе такого дискурса лежит с той или иной степенью очевидности философия агностицизма.

Признаем ли мы принципиальную познаваемость мира? Если признаем, то, соответственно, должны признать и наличие историко-процессной развертки познания, с фиксацией определенных стадий, переходов, эпистемологических революций. А признаем ли мы познаваемость гуманитарных феноменов? Познать их, безусловно, сложнее, но принципиально – возможно. Именно так считал, в частности, А. Эйнштейн. Причина ошибок и несовершенств в политике, полагал он, состоит не в непознаваемости политической сферы, а в том, что политика в тысячи раз сложнее физики. От Аристотеля до наших дней гуманитарное познание шагнуло существенно вперед. Но если так, если мы признаем сам факт этого продвижения, то должны признать и познаваемость феноменологии гуманитаристики.

В истории науки принято выделять четыре глобальные научные революции. Проследим их связь с развитием гуманитарной теории.

Датируемая концом XVII– началом XVIII вв. первая научная революция была предопределена, прежде всего, утверждением ньютоновской механической картины мира. Сам Исаак Ньютон был, как известно,  не только физиком и математиком, но и теологом. Однако в постньютоновские времена наука уже жестко дистанцируется от религии. Формируется новая, базирующаяся на механистической рациональности, антропологическая модель - человека-индивидуума. В рамках этой модели впоследствии Адамом Смитом был сконструирован тип «человека экономического». Идеологическим преломлением первой научной революции явилось формирование идеологии либерализма. Основоположник либеральной теории Джон Локк являлся другом и единомышленником И. Ньютона, выводя свои общественные взгляды из новой естественнонаучной картины мира. Вольтер в своих знаменитых «Философских письмах» апеллировал одновременно и к Ньютону, и к Локку, выводя из их учений основные направления грядущей мировоззренческой и социальной трансформации. Эти идеи посредством вольтеровской трансляции составили основу французского просвещения, а через него и череды европейских буржуазных революций.

Вторая глобальная научная революция приходится на девятнадцатое столетие. Пафос ее связывался с пересмотром механистической статичности прежней объяснительной модели мироздания. Основные открытия в данный период определяются интегральной идеей развития. Именно об этих открытиях рассуждал Ф. Энгельс в «Диалектике природы». М.Я. Шлейден и Шванн создают теорию клетки, доказывая единство всего живого; Ю. Майер, Дж. Джоуль и Э.Х. Ленц выводят закон сохранения и превращения энергии; Ч. Дарвин разрабатывает учение о наследственности и изменчивости как движущих материальных факторах эволюции видов. Обществоведческим следствием открытий в естественных науках явилось выдвижение марксистской теории «научного коммунизма». И Ф. Энгельс, и сам К. Маркс признавали прямую связь марксизма с формирование нового эмпирического фундамента.

Либеральная теория по отношению к коммунистической представляла устаревшую в научном плане парадигму. И коммунизм, казалось бы, должен был взять верх. Политическим отражением столкновения двух парадигм миропонимания явилось противоборство двух антагонизменных политических систем в двадцатом столетии. Октябрьская революция в России и последующий опыт советского исторического эксперимента являлись общественным воплощением парадигмы второй глобальной научной революции.

Однако, когда борьба двух парадигм еще только набирала обороты, началась третья научная революция. Она смешала карты дуального противостояния первой и второй парадигмы. Их историческое соперничество оказалось прервано, не будучи доведено до логического завершения. Третья научная революция определялась резонансом утверждения эйнштейновской теории общей относительности. Применительно к гуманитарным наукам это означало принятие модели множественности путей развития. Формируется цивилизационная объяснительная теория. Показательно в этом плане, что первый том шпенглеровского «Заката Европы» выходит через два года после публикации А. Эйнштейном результатов разработки общей теории относительности. Утверждение парадигм первых двух научных революций занимало временной интервал более столетия. Далеко не завершена еще в гуманитарных науках и ревизия третьей научной революции. Ее политическим выражением должна стать модель многополярного цивилизационно вариативного мира. В качестве желаемой модели грядущего мироустройства она уже давно номинирована. Но мир сегодня – однополярен. В миростроительском плане произошел откат аж к первой научной парадигме. Прогресс общественных наук искусственно сдерживается политическими средствами, попытками искусственного сохранения доминирующего положения либеральной теории в ее различных модификациях. Но процесс развития познания не может быть остановлен, а потому снятие парадигмы либерализма должно, с той или иной отсрочкой во времени, произойти.

А между тем, уже просматриваются симптомы четвертой научной революции. Она, по оценке современных науковедов, началась в последней трети двадцатого столетия. В центре ее – направление синергетики. Синергийный подход предполагает достижение синтеза дисциплинарно раздробленного в рамках прежних парадигм знания. В перспективе это может означать, в частности, снятие противоречий между научным и религиозным познанием. Политическим же преломлением должно явится уже не просто признание множественности существования цивилизаций, но и формирование основ их симфонической интеграции.

Необходимость методологической ревизии гуманитарного знания

Узость теоретических возможностей монистического универсализма в ряде общественных наук подвергалась критике со времен О. Шпенглера. Представлениям об одновекторном или унифицированном типе развития противопоставлялась им поливариантная модель мира. Цивилизационный подход уже давно признан как в научном, так и в общественном дискурсах в качестве более адекватной объяснительной основы гуманитарных процессов, чем концепция универсального прогресса. Однако собственно признанием дело, как правило, и ограничивалось. Цивилизационное содержание общественные науки в полной мере не приобрели и по сей день. В них по-прежнему традиционен универсализм, характерный для общественного познания XIX, а то и XVIII, столетия.

Так, в демографии роль такого рода универсалия выполняет концепция «демографического перехода», утверждающая предопределенность тренда репродуктивного угасания обществ современного типа.

Дискурс современных юридических теорий выстраивается на базе абсолютизации другой абстрагируемой категории – «прав и свобод человека». Политологические стереотипы связаны с универсализацией категорий «гражданского общества» и «правового государства». Социологическое моделирование по-прежнему детерминируется эволюционным схематизмом, универсальное целеполагание которого определяется теперь концептом постиндустриализма (его эквиваленты – «общество знаний», общество инновационного типа», «сервисное общество», «общество социального благоденствия»). В теории религиоведения становление религиозных воззрений укладывается в формат сформировавшейся еще на заре нового времени схемы: первобытная магия – язычество – монотеизм. Констатация сложившегося в методологии обществоведческих наук положения позволяет ставить задачу осуществления цивилизационной насыщения научных знаний об обществе.

Речь идет даже не столько о плодотворности междисциплинарной, но скорее инодисциплинарной методики познания. Современные науки, длительно развиваясь по пути специализации и накопления эмпирического багажа, дошли до того предела, когда стали утрачивать способность к целостному восприятию предмета своего исследования. В настоящее время принципиальный научный прорыв (на уровне модификации научной картины мира) возможен  при системном взгляде на предмет одних дисциплин с позиций и накопленного методологического багажа многих других.

Расщепление гуманитарного знания на специализации, сыгравшее позитивную роль в углубление отдельных предметных областей, привело на определенном этапе к деструкции смысловой модели самого человека. Обществоведческий дискурс оперирует несколькими универсализированными моделями человека, причем абстрактная модель человека выстраивается всякий раз на монофакторной основе.

Американскими исследователями Г.В. Олпортом, П.Е. Верноном и К. Линдзи было выделено шесть такого рода доминирующих типов: «человек теоретический», «человек экономический», «человек эстетический», «человек социальный», «человек политический», «человек религиозный». Реальная же, имеющая комбинированный характер, природа человека весьма далека от любой из обозначенной моделей. Задача заключается в замене однофакторных подходов многофакторным антропологическим моделированием. Множественность факторов положена также в основу осмысления феномена цивилизаций. Поэтому с авторской точки зрения наиболее интегративной и приближенной к человеческой природе является модель «цивилизационного человека».

Претензии к либеральной теории с позиций науки: агностицизм как философское основание либерализма

Чем же не устраивает сегодня в научном плане либеральная теоретическая парадигма? Гносеологические истоки классической либеральной концепции обнаруживаются в философии агностицизма. Сам Адам Смит приступил к формированию теории саморегулирующегося рынка, будучи последователем агностического учения Дейвида Юма. Неуправляемость экономическими процессами определялась их непознаваемостью. Замысел Божий недоступен для человека, а потому лучшего управления  экономикой, чем естественное, т.е. изначально заданное свыше, сконструировать искусственным путем не удастся.

Гносеологический вызов Д. Юма заключался в обвинении моральных наук (moralsciences) в неправомерном переходе от «есть - предложений» к «должен - предложениям». «Гильотина Юма» получила скандальную известность. Экономисты пытались реабилитировать свою науку, дистанцируясь от обвиняемых в ненаучности этических теорий. Юмовское противопоставление ценностей фактам создало преграду для аксиологического анализа в экономической сфере. В свою очередь, тезис о ненаучности этических долженствований стал использоваться как методологическое табу на попытки научного обоснования управления экономическими процессами.

Достижение планируемых, т.е. желаемых и прогнозируемых на макроэкономическом уровне результатов в политике ряда государств в двадцатом столетии (не в последнюю очередь в опыте индустриализации СССР) поколебали  либеральную доктрину неуправляемости экономикой, казалось бы, окончательно. Однако стереотипы классической теории либерализма, возведенные к тому времени на уровень идеологем, оказались весьма живучими.

Реанимация дезавуированного принципа «Laissez – faire, laissez – passer» («пусть все идет само собой, естественным образом, без внешнего принуждения») осуществлялась, как известно, в рамках представлявшего идеологию неолиберализма монетаристского дискурса. Монетаризм в гносеологическом плане представлял собой модернизированную модификацию экономического агностицизма. Его генезис соотносился с интеллектуальной экспансией философии и аксиологии постмодерна.

Отражением методологического тупика является фактический отказ экономистов от выявления законов и выдвижения конкретных прогнозов. Вместо этого стали составляться многочисленные сценарные вариации. Ставшее классическим одновременное выдвижение на конкретный запрос трех возможных сценариев развития экономики – пессимистического, оптимистического и «реалистического» означало по существу констатацию непознаваемости будущего.

Неолиберальная теория по существу расписывалась в неспособности установления факторной иерархии связей в масштабах крупных экономических систем (таких как национальная экономика). Если же нельзя выявить факторы, установить причинно-следственные связи и мотивации, то, естественно, о выработке теории управления развитием не может быть и речи. Релятивистская ссылка на факторную неоднородность и бесконечность ставила вопрос о функциональной непригодности экономической науки. Неолибералы в условиях методологического тупика не нашли ничего лучшего, чем возвращение на старую смитовскую платформу – экономика сама, лучше всяких экономистов, отрегулирует возникающие перед ней проблемы и вызовы. Отсюда проистекали сфокусированные в «Вашингтонском консенсусе» монетаристские рекомендации по разгосударствлению экономической сферы. В отстранении государства была обнаружена панацея разрешения гносеологического дискурса. Методологический релятивизм парадоксальным образом трансформировался в универсализм теории. Единая рецептура монетаристской программы абсолютной (т.е. без оптимальной меры) деэтатизации (по сути – управления развитием) стала выдвигаться всякий раз без учета контекстной специфики национальных экономик.

Современное кризисное состояние методологии экономического познания иллюстрирует признание ряда ведущих экономистов неопределенности предмета ее исследования. «Все мы, - заявлял Л. Роббинс, - говорим, определяя экономику, об одном и том же, но до сих пор не решили, о чем именно».

«Факты могут быть внутренние противоречивы, так что с ними не согласуется никакая гипотеза», - утверждал основатель монетаризма М. Фридмен. На практике же это означало подчеркнутое игнорирование российскими и восточноевропейскими реформаторами существенных фактических несоответствий монетаристской теории с реальным ходом реформирования. «Теория, - пояснял Фридмен, - является тем проще, а соответственно, тем совершеннее, чем меньше требуется для нее исходной информации». Такого ряда фридменовские суждения заставили П. Самуэльсона отозваться о них как о «чудовищном извращении науки».

Особое место в святцах либеральной экономической теории отводится фигуре Ф. фон Хайека. Агностицизм, как гносеологическая основа концепции спонтанного рыночного порядка, получает в его трудах акцентированное выражение. Люди, полагал австрийский мыслитель, руководствуются в своем экономическом поведении воплощенными в обычаях и привычках практическими знаниями. Формализовать 

их на теоретическом уровне не представляется возможным. Пректический опыт хозяйствующих субъектов представляет «рассеянную» и «скоропортящуюся» информацию, не поддающуюся какой-либо теоретической систематизации. Экономическое знание, считал Хайек, в отличие от природного и технологического, в принципе неформализуемо.

Отсюда, любое, осуществляемое на научных основаниях, вмешательство человека в рыночный порядок может привести к его частичному или полному разрушению. Любая ориентированная на результат экономическая политика, по мнению Хайека, несостоятельна, поскольку не способна учесть в принципе всю полноту индивидуального практического знания, необходимого для ее реализации.

Выдвижение стратегии управления развитием основывается на принципиально иной, по отношению к смитовской линии, философско-гносеологической базе. Гносеологически она связана с верой в возможности человеческого разума. Экономические процессы познаваемы (в должной мере), следовательно, являясь результатом деятельности человека, и управляемы. Чем выше уровень познания, тем более долгосрочными могут быть управленческие ориентиры.

Еще Гегель, в противоречии с юмовским агностицизмом, отзывался об экономике, как науке с высокими познавательными перспективами. «Она, - подчеркивалось им в «Философии права», – имея перед собой массу случайностей, отыскивает их законы. Интересно видеть, как все эти зависимости оказывают здесь обратное действие, как особенные сферы группируются, влияют на другие сферы и испытывают от них содействие или помеху. Эта взаимная связь, в существование которой не верится, потому что кажется, что все здесь предоставлено произволу отдельного индивидуума, замечательна главным образом тем – схожа в этом с планетной системой, – что она всегда являет лишь неправильные движения, и все же можно познать её законы».

Политическая актуальность смены научных парадигм

А насколько актуален сегодня сам вызов смены прежних научных парадигм? В 1983 г. на июньском пленуме ЦК КПСС Ю.В. Андроповым было сделано ставшее знаменитым впоследствии признание. «Мы не знаем общество, в котором живем». Соответствующий фрагмент выступления генерального секретаря звучал следующим образом:«Если говорить откровенно, мы еще до сих пор не знаем в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок». Переосмыслить, или даже хотя бы адекватно описать феномен советского общества гуманитарная наука в СССР так и не смогла. Сказывалась инерция схоластических схем марксизма, перенесенных без должной модификации из девятнадцатого столетия. В результате угрозы существования советской системы не были своевременно распознаны и блокированы. Не прошло и десяти лет после андроповского выступления, и СССР перестал существовать. Учит чему-либо этот опыт?

Постсоветское время, несмотря на плюралистичность общественного дискурса, ситуацию принципиально не исправило. Мейнстрим российской гуманитарной мысли этого периода составило первоначально переложение азов концептов западных научных школ. Расхождение их с реалиями цивилизационного существования России было еще более разительным, чем в случае с советским обществоведением. При этом заимствованный концептуальный продукт был далеко не «первой свежести». Обсуждались проблемы и вызовы, которые были сняты с повестки мировой науки несколько десятилетий назад. Примером такого заимствования явилось переоткрытие в России концепта «постиндустриального общества», системно описанного Дэниелом Беллом еще в начале 1970-х гг. На Западе этот концепт уже давно отнесен к истории общественной мысли, тогда как в России по сей выносится в качестве базовой основы проектирования государственных стратегий. Таким же «извлеченным из нафталина» концептом явилась взятая из философского багажа 1960-х гг. теория «деиделогизации». Но именно такого рода теоретические построения были взяты за основу формирования государственной политики постсоветской России. Несоответствие современной научной парадигме привело на практике к еще большему усугублению кризисного положения страны.

На противоположном идеологическом фланге, условно определяемом в качестве патриотической оппозиции, ситуация в плане генерирования современного научного продукта была еще хуже. Ядро теоретических построений составило здесь вновь открытое наследие мыслителей «русского зарубежья» вроде Н.А. Бердяева, или И.А. Ильина, а то и вовсе сочинения монархистов дореволюционной России, таких как М.О. Меньшиков, или Л.А. Тихомиров. Научная парадигма в данном случае и вовсе смещена на столетие в прошлое. Теории вчерашнего дня науки борются с позавчерашними. И андроповское признание «мы не знаем общества, в котором живем» имеет сегодня еще более актуальное звучание.

Грянувший в 2008 г. вопреки многочисленным оптимистическим прогнозам кризис обозначил несоответствие вызовам времени и современной мировой гуманитарной науки. В 1997 г. нобелевская премия по экономике была присуждена Р. Мертону (Гарвардский университет) и М. Шоулзу (Стенфордский университет) «за их метод оценки производных финансовых инструментов». Ими доказывалось, что то, что случится в 2008 году, не может в принципе произойти. Неверны были не расчеты. Устаревшей оказалась сама объяснительная модель (научная парадигма) экономического развития. Кингстомская финансовая система, позволяющая мировым эмитентам печатать денег сколько заблагорассудится, вкупе с новой геоэкономической реальностью однополярного мира, требует принципиально нового категориального осмысления.

Именно в периоды кризисов особо актуализировалась задача генерации новых теоретических концептов гуманитарного знания. Кризисы исторически выступали в качестве катализаторов соответствующих научных и идеологических рефлексии. Как показывает история за счет выдвижения новых идеологий и происходило преодоление кризисной ситуации. Очевидно, что мир находится в поиске новых идеологических концептов и сегодня.

Махатма Ганди в свое время представлял историю распространения идей в следующей этапной последовательности: «Сначала Вас игнорируют, потом смеются над Вами, потом борются с Вами, а потом Вы побеждаете». Для развития науки, как непременное условие, нужна научная смелость. То что сегодня еще пока игнорируется академическим сообществом может уже завтра стать научным мейнстримом.


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments

4276
11499
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика