Информационная война против Украины

Информационная война против Украины О событиях на Украине не говорит только ленивый. Уже предсказаны десятки сценариев, допускаются с полсотни версий и, конечно же, делаются бесчисленные прогнозы! Хотя истинные причины происходящих у наших границ событий на поверхности и уже не раз обсуждались. Так каковы причины и возможные последствия Евромайдана 2013?

Советский Союз распался без применения военной силы. Однако наличие внешнего фактора в его распаде является сейчас общепризнанным положением. Следовательно, результатов в борьбе с геополитическим соперником можно добиться и без применения силы. В связи с этим возникает вопрос о постановке проблемы о типологизации войн в современную эпоху. То есть мы говорим о войнах нового типа. Идея рассмотрения борьбы народов и государств как скрытого механизма государственных политик имеет давнюю историю. Мифология едва ли не каждого народа содержит представление о глобальной «священной войне». Через мифологизированный образ противника происходило закрепление на уровне общественного сознания основных этических категорий — добра («правда этноса») и зла («правда чужака»). Вне борьбы не мыслилась ни одна аксиологическая система — религия, этика, историософия и даже космология. «Без борьбы исчезло бы все...» — провозглашал Гераклит Эфесский. В войнах и битвах, ужасных в их конкретно человеческом плане, он видел проявление диалектического закона мироздания. «Та из противоположностей, — пояснял Гераклит объективные природно-космологические основания происхождения борьбы государств, — которая ведет к возникновению космоса, называется войной и распрей...». Древнегреческие представления о природе войны подытожил в своих «Законах» Платон. Борьба государств, утверждал он, коренится в самой природе существования общества. Безусловно, война — это зло, но она, будучи для человека врожденным качеством, представляет собой историческую неизбежность. Платон говорил о межгосударственной борьбе как о главной движущей силе истории.

В дальнейшем Леопольд фон Ранке, считающийся основоположником современной историографии, призывал рассматривать исторический процесс в контексте межгосударственных конфликтов. Европейская история периода модернити виделась ему в виде непрекращающейся борьбы за политическое господство, как череда вооруженных столкновений. На утверждении об объективной предопределенности противоборства в мире базируется, начиная с Р. Челлена вся теория геополитики. Идея о раскрытии мировой истории через борьбу государств является, таким образом, если не общепризнанным, то достаточно распространенным положением в научном подходе к природе общественных процессов. К. Клаузевиц определял войну как «продолжение политики другими средствами». А что же в таком случае мир? Сообразно с клаузевицкой трактовкой, В.И. Ленин, отвечая на этот вопрос, рассматривал мир в качестве войны, ведомой ненасильственными способами. Следовательно, вне военной парадигмы историческое существование государств невозможно. Нет государственных общностей, которые не имели бы внешнего противника. Различие состояний государств заключается, по существу, только в том, что соответствующее государство ведет войну либо в силовом, либо в несиловом варианте противостояния. Существует, конечно, и феномен пацифизма. Однако чаще всего пацифистские построения адресуются будущему, как альтернатива конфликтам в прошлом и настоящем. Итак, государства в силу самой своей природы находятся в состоянии борьбы друг с другом. Но эта борьба не обязательно должна выражаться через прямое военное столкновение. Следовательно, задача разрушения российской государственности не может, по определению, не присутствовать в арсенале внешних противников России. Соответственно, и российские государственные деятели должны были бы разрабатывать подобную стратегию.

Бурное научно техническое развитие эпохи модерна вызвало к жизни череду технологических изменений.

Общий тренд заключался в усложнении технологий, выражаясь в удлинение технологической цепочки и сетевом расширении.

Применение новых технологий далеко не ограничивалось лишь нишей материального производства. В равной мере распространялись они и на сферу управления. Вместо прежнего прямого принуждения применялась система опосредованного воздействия. Она отнюдь не означала снижения регулирующей миссии власти. Как раз наоборот: достигнутый уровень развития науки и техники позволил расширить и приспособить масштабы управления. Переход к новой модели государственного управления был поднят на повестку дня далеко не вчера. С начала ее внедрения прошло по меньшей мере треть столетия. К настоящему времени рядом государств (преимущественно западных) этот переход уже осуществлен. В принципе, в СССР, судя по тому, что говорилось и писалось в эпоху перестройки, этот вызов формирования новой управленческой модели был, во всяком случае, воспринят. Однако далее развитие российского государственного управления пошло в совершенно ином направлении. Обозначенный переход вызван сменой технологических укладов. В историческом смысле он соответствовал утверждению модели постиндустриального общества. Система государственного управления при этом, безусловно, усложнялась. Однако российские либеральные реформаторы приняли усложняющийся процесс за процесс упразднения.

В целом же развитие управленческих механизмов в эпоху постиндустриализма соотносится с утверждением, сформулированным в отношении государства в одной из последних книг Ф. Фукуямы, — «меньше, но сильнее». Общий тренд произошедшего изменения заключается в переходе от административного распоряжения к мотивационному опосредованному воздействию. Важное значение в управленческом плане приобретает формирование окружающих смыслов. То или иное решение теперь передается уже не с помощью директивы, а посредством программы задач экономическому субъекту. Человек воспринимает это решение как собственный выбор, хотя в действительности оно и навязывается ему со стороны. На Западе переход к модели контекстного управления был связан во многом с выходом из кризиса в начале 1970-х гг. В России эту новую систему восприняли в деформированном виде. Невидимость нитей государственного управления была воспринята за их отсутствие. Эта ошибка собственно и предопределила вектор российских реформ 1990-х гг. Во многом реализации принципов контекстно-мотивационного управления в России мешает господство механистической ментальности — как у российского чиновничества, так и у представителей общественных наук. Сила воспринимается исключительно как физическая, проявляемая через прямое воздействие. Восприятие другого измерения силы, да и вообще несилового поля находится вне пределов чиновничьего понимания. Мотиваторы не сводимы к платформе рационального выбора. Соответственно, мотивационное управление не исчерпывается категорией интереса.

Как доказал израильский психолог Д. Канеман, получивший за свое исследование Нобелевскую премию по экономике (2002 г.), выбор экономических решений человека по сути своей нерационален. В реальной практике он преимущественно интуитивен.

Поэтому одним из важнейших механизмов мотивационного управления является фактор психологического воздействия. Объектом этого воздействия становится в том числе сфера подсознания. Управленческая практика выходит на уровень управления интуициями. Методики в данном случае преодолевают рамки какой-то одной науки и формируются различными отраслями знаний. Прежде команда доводилась от субъекта управления до объекта через иерархию взаимосвязаных источников. Такая система была чревата сбоями при выходе из строя хотя бы одного из управленческих звеньев. Одновременно включалось сразу несколько каналов воздействия. Перекрытие одного из них уже не приводило к сбою. Именно сетевой характер, вместо простой вертикали, представляет сущность нового управленческого механизма. Возможность сорваться с крючка значительно выше возможности высвобождения из сетевого плена. Какова система выстраивания сети? Прежний механизм управления выстраивался по прямой субъект-объектной линии. Новая управленческая модель заключается в программировании действий объекта через формирование среды.

Сущность прямой модели управления определялась формулой Наполеона: «Миром правят батальоны». Применительно к началу XIX в. эта фраза действительно выражала определяющий принцип организации власти. Однако эпоха правления через «силу батальонов» закончилась. Уже Ш.М. Талейран смотрел на идею батальонного всевластия с большим скепсисом. «Штыки, — говорил он Наполеону, — хороши всем, кроме одного — на них нельзя сидеть». Эта талейрановская сентенция может быть в полной мере контекстуально осмыслена только в связи с вышеприведенной фразой Бонапарта. Талейран своим афоризмом констатировал, по сути, начало трансформации прежней силовой модели государственности. Финал истории наполеоновских войн — с Ватерлоо и островом Святой Елены — подтвердил правоту именно талейрановской оценки. Окончательно новая модель управления была установлена в последней трети XX столетия. Теория смены индустриальной парадигмы на постиндустриальную не отражает сущности произошедших изменений. Более корректно было бы говорить о «силовой» и «несиловой» эпохах систем управления. Управленческие задачи государства не замыкаются исключительно на функциях внутренней политики. Не меньшей значимостью в целях обеспечения его жизнеспособности обладает внешнее направление государственной деятельности. Соответственно, новые управленческие технологии, будучи реализуемы в одной из сфер политики государства, не могли быть не перенесены и на другую сферу. Использование новых технологий управления как средства борьбы в геополитическом плане является естественным реальным состоянием международных отношений. Наиболее технологически продвинутые государства имеют, соответственно, и наибольшие возможности применения их во внешнеполитической практике. Стоит ли удивляться в этой связи тому, что Россия оказывается на данном историческом этапе объектом воздействия, а отнюдь не субъектом.

 Мотиваторы при целенаправленном управленческом воздействии могут играть как в плюс, так и в минус. Они могут использоваться как в целях развития соответствующей системы, так и для ее разрушения. Соответственно, механизмы мотивационного управления возможно использовать в борьбе с конкурентами. Перспективы их применения обнаруживаются в сферах политического и геополитического конфликтов. Сегодня реальность использования мотивационного управления в конфликтах — это реальность сетевых войн. Если перед современными российскими властями стоит задача овладения методикой воздействия на мотиваторы в управленческих целях, то для ее противников и конкурентов, уже освоивших этот инструмент, актуальна задача прямо противоположного содержания — использование указанных механизмов в противовес национальным интересам России. Таким образом, успех в современной практике государственного управления определяет не силовой формат, а формат, программирующий через сценарные контексты поведение субъектов. Новое понимание технологического оснащения борьбы государств в современном мире выразилось в концепции «сетевых войн». Значительный вклад в ее разработку был внесен Управлением реформирования ВС США под руководством вице-адмирала Артура Цебровски. Новая технология активно использовалась во время ведения боевых действий в Югославии, Афганистане и Ираке. В несколько более мягком формате она применялась во время вооруженного конфликта в Южной Осетии. Принципиально новым являлось стирание грани между собственно военной и мирной формами противоборства государств. Феерическое применение технологии «сетевой войны» в революциях «оранжевого типа» указывает на практическое преодоление прежней разделительной грани между мирным и военным состояниями. В корне своем теория исходит из признания последовательной смены трех технологических эпох в развитии человечества — аграрной, индустриальной и информационной. Формирование категории «сети» относится к информационно-постмодернистской стадии. Посредством глобализации «обмена информацией» создается новое, охватывающее по существу весь мир универсальное пространство. Собственно в нем и через него реализуются основные стратегические операции войны. Через подачу информации происходит управление экономическими процессами, движением масс, принятием политических решений, проведением боевых операций и т.п.Войны традиционного общества имели локальный характер. Военное искусство было искусством полководцев. Силы, вовлеченные в войну, были представлены прежде всего боевыми единицами. Великие завоеватели древности действовали зачастую вне связи с собственным государством, уповая главным образом на силу оружия. Индустриальная эпоха выдвинула принцип массового управления в военном конфликте. Война уже представляла собой не столько противостояние армий, сколько противоборство государственных систем. Слагаемые победы формировались теперь из экономических, политических, социальных и других компонентов. Расширение масштабов управления войной связано с развитием массовых коммуникаций. Сетевые войны постиндустриальной эпохи доводят коммуникационно-информационные связи до уровня масс. Игравшие прежде подчиненную роль факторы несилового порядка выводятся на первый план в спектре технологий современного конфликта. Управление усложняется настолько, что феноменологически перемещается с поля сражений (эпоха традиционного общества) и из стен генштабов (эпоха индустриального общества) в виртуальную сферу. Основная установка перехода к сетевому принципу управления заключается в распространении его помимо собственной иерархии на категории нейтральных сил и силы противника. Конечная цель — установление тотального контроля над всеми субъектами нового военного противостояния. Речь, иными словами, идет об установлении мирового господства. В отличие от прежних моделей такого рода под управленческий контроль берутся не сами субъекты, а их мотивации. Собственно боевые операции, с традиционными для прежних эпох вводом войск и оккупацией территорий, теряют актуальность. Все решаемые посредством них задачи могут быть достигнуты теперь в ином, несиловом формате. «Цель сетевых войн, — пишет А.Г. Дугин, — абсолютный контроль над всеми участниками исторического процесса в мировом масштабе». Сетецентричные войны подразделяются в теории сетевых конфликтов на четыре смежные сферы: физическую, информационную, когнитивную (рассудочною) и социальную. При этом осуществляется сознательная интеграция всех четырех областей ведения сетевой войны, в результате чего и происходит формирование сети. Достигаемая синергия резко повышает эффект воздействия (в том числе и собственно боевого) на противника, а в отношении союзников и нейтральных государств формирует управляемую модель поведения. Физическая область — традиционная сфера ведения войны, понимаемой как физическое столкновение боевых единиц во времени и пространстве. В информационную эпоху физический момент стоит рассматривать как предельную форму применения сетевых технологий, основная часть которых сосредоточена в трех других областях сетевых войн, воспроизводящих свой эффект в физическую плоскость. Информационная область — сфера создания, обработки и распределения информации, имеющей системообразующее значение, поскольку связывает все аспекты ведения сетевых войн. Преимущества или недостатки той или иной противоборствующей стороны в информационной области предоставляют стратегическое преимущество в войне более подготовленной в этом отношении стороне.

Когнитивная область — сознание индивидуума, вовлеченного в той или иной степени в сетевую войну. Именно сознание человека является основным объектом сетевого воздействия, и влияние на него в своих интересах, навязывание своей модели мышления имеет главное значение для победы в войне нового типа. Социальная область: поле взаимодействия людей, общественных институтов, социальных групп любого типа — является областью ведения сетевых войн, который необходимо тщательнейшим образом принимать во внимание, а процессы в социальной сфере необходимо гибко направлять в желательное русло для нейтрализации возможного противодействия устойчивых социальных институтов (религиозных, этнических и прочих) и направления их потенциала в свою пользу. Советский Союз оказался в свое время совершенно неготовым к новому сетевому противостоянию с Западом. Еще меньшую степень готовности к новым вызовам борьбы в современном мире демонстрирует постсоветская Россия. Соответствующие российские службы духовно не ушли от стратегий эпохи модерна. Соответственно и обеспечение национальной безопасности страны выстраивается на основе устаревших технологий эпохи индустриального общества. В итоге эффективность российских спецслужб в противостоянии с технологически превосходящим их противником оказывается не высокой. Задача спасения России предполагает принятие, во-первых, кардинальных мер по выводу страны из системы американского сетевого пространства. Необходимо формирование собственной информационно-технологической сети. Для работы в режиме сетевых войн требуется новое в ментальном отношении кадровое обеспечение структур государственной безопасности. Такие кадры должны быть в срочном порядке подготовлены. Это предполагает учреждение ряда закрытых образовательных центров аналитического типа.

Академия ФСБ к решению такого рода задач, по понятным причинам, явно не готова. Переход Академии в 1990-е гг. на обучение по стандартным образовательным программам высшего профессионального образования окончательно лишил ее перспективы подготовки профессионалов-сетевиков. Исследование коллективного бессознательного открыло новые перспективы организационной деструкции государственной власти. На исторической шкале развития различных цивилизаций можно видеть точки так называемой «дионисийской разрядки» — неконтролируемого выхода психической энергии масс. В такие периоды доминирующим является состояние всеобщего хаоса, охватывающего и общественные, и государственные институты. В России это феномен «пугачевщины», всеохватывающего «русского бунта». Его чертами классик, как известно, посчитал «бессмысленность» и «беспощадность». Именно бессмыслие бунтарства указывает на его фундаментальную связь с феноменом коллективного бессознательного. «Никто, — рассуждал Г.П. Федотов, — не может оспаривать русскости «воли». Тем необходимее отдать себе отчет в различии воли и свободы для русского слуха. Воля есть прежде всего возможность жить или пожить по своей воле, не стесняясь никакими социальными узами, не только цепями. Волю стесняют и равные, стесняет и мир. Воля торжествует или в уходе из общества, на степном просторе, или во власти над обществом, в насилии над людьми. Свобода личная немыслима без уважения к чужой свободе, воля всегда для себя. Она не противоположна тирании, ибо тиран есть тоже вольное существо. Разбойник — это идеал московской воли, как Грозный идеал царя. Так как воля, подобно анархии, невозможна в культурном общежитии, то русский идеал воли находит себе выражение в культе пустыни, дикой природы, кочевого быта, цыганщины, вина, разгула, самозабвения страсти — разбойничества, бунта и тирании. Когда терпеть становится невмочь, когда «чаша народного горя с краями полна», тогда народ разгибает спину: бьет, грабит, мстит своим притеснителям — пока сердце не отойдет, злоба утихнет, и вчерашний «вор» сам протягивает руки царским приставам.

Вяжите меня. Бунт есть необходимый политический катарсис для московского самодержавия, исток застоявшихся, не поддающихся дисциплинированию сил и страстей. Как в лесковском рассказе «Чертогон» суровый патриархальный купец должен раз в году перебеситься, «выгнать черта» в диком разгуле, так московский народ раз в столетие справляет свой праздник «дикой воли», после которой возвращается, покорный, в свою тюрьму. Так было после Болотникова, Разина, Пугачева, Ленина». По мере роста понимания психологии масс возникло представление, что «хаос» есть категория управляемая. Хаос может быть искусственно вызван целенаправленными управленческими усилиями. Программирование «дионисийской разрядки» прослеживается в подавляющем большинстве революционных потрясений современности. Групповые интересы в них — классическое марксистское объяснение природы революции — не имеют никакого значения. Определяющей является иррациональная поведенческая программа. Какая бы то ни было разумность в периоды революций подавляется. Только приступом всеобщего безумства можно объяснить утверждение в условиях войны принципов абсолютированной свободы, распространяемой в том числе на институты вооруженных сил. Синдром подавления рациональности охватил советский социум в 1989–1991 гг. Негативные последствия распада СССР для большинства населения были, казалось бы, очевидны. Однако осознание этого в особых условиях массовой психологической обработки оказалось затруднено. Осознание случившегося произошло чуть позже, когда исправить что-либо было уже невозможно. Новое отключение разума населения потребовалось политтехнологам в 1996 г.

Призыв «Голосуй сердцем» (не разумом) стал лейтмотивом избирательной кампании Б.Н. Ельцина. Об экономическом обвале 1992 г. россияне удивительным образом на время забыли, и в результате он повторился в 1998 г.

Выход коллективного бессознательного объясняет протестное движение «бархатных» и «оранжевых» революций. «Мы, — говорил один из лидеров «Солидарности» А. Михник, — отлично знаем, чего не хотим; но чего мы хотим, никто из нас точно не знает». Под этим высказыванием могут расписаться все участники коллективных протестов на Евромайдане. «Ни одна из победивших революций, — удивляются современные аналитики, — не дала ответа на вопрос о коренных объективных причинах случившегося, а главное, о смысле и содержании ознаменованной этими революциями новой эпохи. После революций-то что? Ни от свергнутых и воцарившихся властей, ни со стороны уличных мятежников, которые явно заявили о себе как активной оппозиционной политической силе, до сих пор ничего вразумительного на этот счет не прозвучало». Да и не могло прозвучать, ввиду безумности всего происходящего. Рациональное содержание «оранжевые» потрясения обретают только при взгляде на них извне системы, со стороны геополитических противников, их режиссеров. У многих аналитиков революции «бархатного» и «оранжевого» типов вызывали ассоциации с театральной постановкой. В действительности прием театрализации реальности есть один из достаточно проработанных механизмов свержения неугодных режимов. Привязка политической борьбы и театра возникала еще в Древнем Риме, выходя на первый план в периоды гражданских войн и легионерских переворотов. В форму театрализованного представления облекались и революции Нового времени. Чтобы показать подмену спектаклем реальности, достаточно указать на постоянные, непроходящие шествия и карнавалы Великой французской  революции. Все элементы сценического действа имели и карнавал штурма Бастилии, и казнь короля, и ритуалы создаваемой М. Робеспьером религии Разума.

Характерны в этом отношении мейерхольдовско-татлинские авангардистские эксперименты в театре Советской России первого послереволюционного десятилетия. Одна из основных экспериментальных установок  заключалась в стирании разграничительных разделов между зрительным залом и сценой. Зритель вовлекался в театральную постановку и становился актером. Возникал эффект сюрреалистического восприятия. Подлинная социальная роль человека подменялась навязываемой сценической. То же, что и на мейерхольдовской сцене, происходило параллельно в поле политического бытия. «Бархатные» и «оранжевые» революции — это революции эпохи постмодерна. Для них, соответственно, деконструкция реальности, подменяемой вымышленными мирами, есть основополагающее свойство.

Теория использования виртуальных конструкций в целях манипуляции толпой была разработана французским философом Ги Дебором еще в конце 1960-х гг. Описанные им приемы могли быть направлены «режиссерами» как на укрепление государственного господства над массами, так и на их бунт против существующей государственности. Главное в выстраиваемых на основании деборовской методологии новых постмодернистских технологий то, что человек в результате манипуляции утрачивает прежние традиционные смыслы и перестает адекватно осознавать собственные интересы. Вместо своего осознания Я-интереса он уже исходит из интересов Я-сценического, вымышленного. В итоге толпа сметает национальное государство, не будучи способной в тот момент осознать, что действует во вред себе. Государственной власти при этом крайне противопоказано втягивание в виртуальную игру, предложенную режиссерами. При вхождении в чужую сценическую игру шансов на выигрыш у государственной власти крайне мало. Коммунистическая партия Китая в 1989 г. отказалась поддерживать виртуальную логику спектакля. В итоге попытка дезинтеграции китайской государственности по советскому перестроечному сценарию была отражена. Благодаря житейской реалистической мудрости (несюрреалистического мышления) А.Г. Лукашенко сорванной она оказалась и в Белоруссии. А вот на Украине от предложенного оппозицией соблазна участия в глобальном спектакле команда власти отказаться не смогла, не имея, очевидно, под ногами в достаточной степени реалистической опоры. Призыв ориентироваться на Россию, которая сама-то ориентируется на Запад, согласитесь, не слишком рациональная платформа для реализма. «Виктор Ющенко, — реконструирует А. Чадаев сценарный ход “оранжевой революции”, — не вел себя как настоящий революционер. Скорее, он был похож на средневекового карнавального “майского короля”, сидящего в бумажной короне на пивной бочке посреди главной площади и горланящего свои “указы” на потеху веселым гражданам.

Но именно эта, “несерьезность” или, точнее, полусерьезность происходящего и стала специфическим оружием “оранжевой революции” (как до этого и “революции роз”, и всех прочих), у власти не нашлось средств для отпора этому оружию.

Какой момент является ключевым для революции? Тот, когда правила, навязанные и отстаиваемые властью (легальная процедура, ее силовое обеспечение, система норм и ограничений), подменяются логикой игры. Тогда реальность карнавала торжествует над обыденностью, и происходит переворот». Это справедливо и в отношении Януковича и того, что происходит на Майдане сегодня. Таким образом, факт вступления мира в эпоху войн нового типа является очевидным. Постмодерн — это не только метафорический язык богемы, но и утвердившаяся реальность современных способов управления. Ментальное несоответствие российских властей новым реалиям обрекает Россию на положение аутсайдера в геополитических конфликтах современности.

По материалам главы 1.1 монографии "Новые технологии борьбы с российской государственностью"


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
787
3576
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика