Ментально-ценностный контекст российской экономики

Ментально-ценностный контекст российской экономики

Приводим фрагмент главы 4.1. Российская цивилизационная общественно-экономическая специфика фундаменталього 5-ти томного труда большого авторского коллектива под ред. С.С.Сулакшина «Государственная экономическая политика и Экономическая доктрина России. К умной и нравственной экономике».


Существует распространенная точка зрения о несовместимости православной религии с рыночной экономикой. На основании принятия этого, в целом верного тезиса (если понимать под рыночностью ту модель спекулятивного капитализма, которая установилась в современной России), некоторые либеральные авторы рассматривают восточно-христианскую традицию в качестве препятствия экономическому развитию.

Применительно к российской цивилизационной модели корректней было бы сформулировать данную дихотомию в обратном соотношении: не православие обнаружило свое несоответствие парадигме мирового рынка, а протестантского типа рыночная экономика оказалась чужеродным концептом по отношению к православному типу культуры.

Впрочем, не только православие, но и другие традиционные конфессии, как, к примеру, буддизм или ислам, явно диссонируют с ней по своим аксиологическим параметрам. Стоит уточнить роль рынка как средства, но не цели, тем более не универсальной ценностной категории. В традиционной иерархии общественных ценностей ему отводилось сравнительно невысокое, подчиненное положение. Соответственно, повышение аксиологического статуса рынка пропорционально вело к понижению статуса духовных ценностных ориентиров.

Современные ортодоксальные либералы исходят из аксиомы об экономической безальтернативности рынка. Однако истории известны многочисленные примеры успешного развития «мир-экономик» в рамках этатистской и общинно-патерналистской моделей. Наиболее стремительные экономические прорывы в истории России были осуществлены как раз в периоды инволюции рыночных механизмов, возрастания роли государственного сектора.

Наблюдается подмена категорий «рыночность» и «трудолюбие». Отторжение рынка в православной культуре вовсе не означает отсутствия в ней этики труда. За рассуждениями о ее нивелировке в православии, зачастую, как в случае с Р.Пайпсом, скрывается тривиальная русофобия. Дескать, не ту веру избрал равноапостольный Владимир. «Католическая» или «протестантская» экономические модели признаются исторически правомочными, тогда как за «православной» закрепляется оценка «недоэкономики».

Между тем русское «экономическое чудо» конца XIX в. определялось именно православной культурной парадигмой. Факторную связь экономического развития с идейно-духовным состоянием общества ярко иллюстрирует феномен старообрядческого предпринимательства в Российской империи. Казалось бы, объективные условия для успехов старообрядцев на ниве экономики в России синодального периода отсутствовали. Они находились в ущемленном правовом положении. На них возлагалось повышенное, в сравнении с паствой РПЦ и инородцами, налоговое бремя. Периодически притеснения усиливались наряду с иными ограничениями правоспособности, устанавливались и законодательные барьеры для самореализации старообрядцев в предпринимательской сфере. К таковым, например, относился введенный с 1855 г. запрет на инкорпорацию их в купеческое сословие. Тем не менее, вопреки объективным сдерживающим обстоятельствам, старообрядцы по показателю экономической успешности существенно превосходили неконфессиональные предпринимательские группы Российской империи.

Следовательно, именно религиозная идентичность оказалась в данном случае наиболее весомым фактором успеха в экономике, превосходящим по степени значимости социальные и правовые преференции. Имеются более веские основания говорить о старообрядческом «чуде», нежели о японских или германских «чудесах» в экономике. Условием успехов японцев и немцев явилось целенаправленное внешнее инвестирование, тогда как старообрядцы в России действовали вопреки средовой конъюнктуре.

Старообрядцы, согласно официальной статистике, составляли к концу XIX в. лишь 1,4% населения Российской империи[25]. В то же время, по некоторым оценкам, они представляли около 60% торгово-промышленного класса, и им принадлежало от 64 до 75% всего российского капитала[26]. Даже допуская преуменьшение официальными статистическими службами численности старообрядцев и преувеличение исследователями их предпринимательской доли, очевидным представляется вывод о многократном превосходстве в долевой хозяйственной интенсивности представителей старой русской веры над другими конфессиональными идентичностями. К старообрядцам принадлежали крупнейшие российские предпринимательские династии: Бобковы, Гучковы, Кузнецовы, Морозовы, Рахмановы, Рябушинские и др.[27]

Валентин Серов. Портрет И.А.Морозова. 1910 

Тот факт, что крупный капитал в императорский период работал на российскую экономику, а не вывозился вовне, во многом обусловливался его старообрядческим происхождением. Один из наиболее известных исследователей конфессионально-этических факторов старообрядческого предпринимательства В.В.Керов в заключение своего фундаментального труда делает следующее резюме: «В деятельности „Божьих доверенных по управлению собственностью“ соединялись сохраненные и развитые старообрядцами элементы древнерусского национально-конфессионального менталитета с тенденциями, рожденными новой эпохой организации фабричной промышленности и сложных комбинаций производственно-сбытовых процессов.

В старообрядческой системе конфессионально-экономических ценностей, институтов и установок осуществился синтез традиций православной цивилизации и посттрадиционного общества на новом цивилизационном этапе. Ментальность старообрядческих хозяев и хозяйственный этос староверия показали принципиальную возможность развития вне западной модели собственничества, историческую реальность модернизации на основе русских православных ценностей, развивавшихся в старообрядчестве»[28]. Не только для старообрядчества, но и для паствы РПЦ прослеживалась закономерность более высокой трудовой активности убежденных адептов православного учения в сравнении с формально верующим и религиозно индифферентным населением. Уровень экономической эффективности монастырских хозяйств в царской России был весьма значительным[29]. В этом смысле секуляризационное реформирование, давшее единовременную финансовую выгоду, имело крайне негативные последствия в мегаперспективе. Даже большевики репродуцировали свою экономическую систему в соответствии с архетипом монастырского общежительства.

Еще одним фактором цивилизационной экономической специфики России явились ее особые климатические условия, предопределившие характер трудовой ритмики традиционного крестьянского хозяйства. Европейский работник трудился равнодинамично в течение почти всего года. Сравнительно мягкая европейская зима нивелировала сезонные различия трудовых затрат. Совсем другое дело — контрастный континентальный климат России. Доля труда в летнем бюджете времени русского крестьянина была более чем в 2 раза выше, чем в зимнем. Крестьянское хозяйствование функционировало в режиме календарных рывков. Ниже приводятся расчеты бюджета времени русских крестьян полученные по проводимым по инициативе Г.С.Струмилина в 1923 г. материалам обследования Воронежской губернии. Традиционный уклад в то время еще не был окончательно разрушен, а потому созданная модель крестьянского дня может считаться репрезентативной по отношению к национальной традиции (табл. 4.1.1)[30].

Таблица 4.1.1. Распорядок дня крестьянской семьи

Исследователи, занимающиеся моделированием русского крестьянского мира, пишут о закреплении сезонной ритмики труда в структуре национального менталитета в целом.

Весь ход отечественной истории развертывался по существу в режиме рывков[31]. Указанная специфика национальной ментальности дает реалистические основания для выработки стратегии форсированных экономических прорывов. Далеко не ко всем мир-экономикам она ментально применима. Однако режим рывков предполагает особый мобилизующий формат управления экономикой. Западная модель экономической организации, соотносимая с равнодинамичной ритмикой труда европейца, для России в этом смысле неприемлема. Для нее более подходят приводные этатистские ремни аккумуляции в рывковой динамике имеющихся трудовых ресурсов. Нужен особый командный импульс, пробуждающий Россию от зимней хозяйственной спячки.

Для экстраполяции западной модели капитализма Россия не имеет минимального условия — наличия достаточного числа работодателей. Казалось бы, осуществленный в режиме приватизации процесс первоначального накопления капитала в России завершен. Однако сформировавшийся слой потенциальной буржуазии не привел к активному инвестированию производства. «Денежные люди» в России не обнаруживают стремления к открытию новых рабочих мест, предпочитая расходовать финансовые средства в целях личного потребления. Сохраняющаяся парадигма «спекулятивного капитала» лишает Россию долгосрочной экономической перспективы. Табл. 4.1.2 иллюстрирует принципиальное отличие России по доле работодателей в структуре занятого населения от стран Запада[32].

Таблица 4.1.2. Структура занятости экономически активного населения в странах Европы, Северной Америки и СНГ (в %)

О нивелировке ценности труда в современной России свидетельствует крайне низкая, по мировым меркам, статистика лиц, занятых активной трудовой деятельностью. Россия отстает по этому показателю от большинства стран Запада. Если в идущей на первом месте Швеции, по данным на 2001 г., в качестве экономически активного квалифицируется 78,4% населения старше 15 лет, то в России — только 54,2, в США — 63,2%.

Отставание России в формализованном желании труда прослеживается не только на фоне западных стран, но и бывших советских республик. По коэффициенту экономической активности она занимает среди них предпоследнее место (рис. 4.1.4)[33].

Рис. 4.1.4. Уровень экономической активности населения в возрасте 16 лет и старше в бывших республиках СССР

К тому же, при преобладающем тренде возрастания доли экономически активного населения на постсоветском пространстве в целом, в РФ она имеет тенденцию сокращения.

О каком развитии национальной экономики может идти речь при банальной утрате желания у значительной части россиян трудиться? Огромные трудовые ресурсы оказываются попросту незадействованными. Экономическая мотивация к труду обнаруживает в российских условиях слабую эффективность. Следовательно, при постановке задачи хозяйственного подъема необходимым представляется включение государственных мобилизационных механизмов организации труда.В приведенной статистике обращает на себя внимание лидерство среднеазиатских республик. Вопреки имеющимся стереотипам, Восток постсоветского пространства оказался более экономически активным, чем Запад. Данный феномен объясним более высокой степенью соотнесения организации их экономик с национальной традицией, характеризуемой прежде всего хозяйственным госпатернализмом. Российская позиция аутсайдера по долевому представительству экономически активного населения выглядит особо диссонансно при учете ее лидерства по доле женщин в структуре рабочей силы.

По уровню женской экономической активности Россия с показателем 48,3% опережает любую из стран Запада. Для сравнения, в США доля женщин составляет в структуре рабочей силы 46,6%, во Франции — 45,6, в Великобритании — 44,6, в Германии — 44, в Италии — 38,9, в Турции — 26,6% [34].

Таким образом, проблема трудовой мотивации в России прежде всего связана с мужским населением. Данное резюме позволяет утверждать о связи экономического упадка в России с разрушением в идейно-духовном пространстве традиционных социокультурных образов полового разделения труда: мужчина — добытчик, женщина — хранительница очага. Восстановление их предполагает использование в качестве косвенных механизмов управления экономикой государственных программ пропаганды и воспитания.

Одной из базовых установок русского национального менталитета являлось неприятие любых модификаций стяжательства. Индивидуальное материальное богатство вызывало отторжение с позиций эгалитарного понимания социальной справедливости. Господствовало и продолжает господствовать убеждение, что личное обогащение человека в российских условиях не может быть праведным. Визуализация богатства катализировала формирование классовых фобий. Если для западного человека деньги, сообразно с афоризмом Б.Франклина, есть «чеканная свобода», то для русского — свобода виделась в обретении независимости от денег. Жить на минимуме потребностей, но быть освобожденным от унизительной кабалы существования ради зарабатывания денег. Об укоренившемся в народном сознании неприятии «сребролюбия» свидетельствует ряд пословиц[35].

«От трудов праведных не наживешь палат каменных».
«От трудов своих сыт будешь, а богат не будешь».
«Не хвались серебром, хвались добром».
«Беда деньгу родит».
«Деньги что каменья — тяжело на душу ложатся».
«Деньги — прах».
«Деньгами души не выкупишь».
«Деньги — прах, ну их в тартарарах».
«Богатство перед Богом — большой грех».
«Пусти душу в ад — будешь богат».
«Грехов много, да и денег вволю».
«В аду не быть — богатства не нажить».
«Деньги копил, да нелегкого купил».
«Копил, копил, да черта купил!»
«Не от скудости скупость вышла, от богатства».
«Богатство спеси сродни».
«Мужик богатый, что бык рогатый».
«Богатство родителей — порча детям».
«Отец богатый, да сын неудатый».
«Лишние деньги — лишние заботы».
«Хлеб да живот — и без денег живет».
«Без денег сон крепче».
«Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою».
«Скупому душа дешевле гроша».
«Кто до денег охочь, тот не спит всю ночь».
«Бедность — святое дело».

В диссонанс с кальвинистской тезой в русской ментальной традиции божьим наказанием считали не бедность, а богатство. Стремление к наживе противоречило представлениям о нравственной чистоте и гармонии.

Сложившийся в 1990-е гг. на основании резкого имущественного расслоения межстратовый разрыв материального выражения стилей жизни (дихотомия расточительства и пауперизации) грозит России, особо учитывая ее ментальную специфику, социальными катаклизмами. Задача их предотвращения связана с нивелировкой визуальных образов богатой жизни. Точкой управленческого воздействия в данном случае может стать законодательно определяемое понятие «роскоши», рассматриваемое как провокационный вызов социальной стабильности. Установление повышенного налога на роскошь явится одной из мер практической имплементации данного концепта. Прецеденты такой политики обнаруживаются в мировом историческом опыте, включая, к примеру, современный Китай, что позволяет отвести возможные обвинения в управленческой экстравагантности.


ПРИМЕЧАНИЯ

[25] Россия. Энциклопедический словарь. Л., 1991. С. 86.

[26] Рощин М.Ю. Старообрядчество и труд // Генезис кризисов природы и общества в России. М., 1994. Вып. 2. С. 133; Зарубина Н.Н. Социально-культурные основы хозяйства и предпринимательства. М., 1998. С. 171; Старцев А.В. Хозяйственная этика старообрядчества // Старообрядчество: История и культура. Барнаул, 1998. Вып. 1. С. 75; Шахназаров О.Л. Отношение к собственности у старообрядцев (до 1917 г.) // Вопросы истории. 2004. No 4. С. 53; Керров В.В. «Се человек и дело его…». Конфессионально-этические факторы старообрядческого предпринимательства в России. М., 2004. С. 9.

[27] Вургафт С.Г. Ушаков И.Д. Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. Опыт энциклопедического словаря. М., 1996.

[28] Керов В.В. Указ. соч. С. 590.

[29] Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1904. Ч. 2. С. 331.

[30] Струмилин С.Г. Проблемы экономики труда. М., 1957. С. 236–259.

[31] Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998.

[32] Тенденции в странах Европы и Северной Америки: Статистический ежегодник ЕЭК ООН, 2003. С. 157.

[33] Там же. С. 153.

[34] Там же. С. 153.

[35] Русское хозяйство. М., 2006. С. 12–13; Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1904. Т. 1–4.




Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
4566
21158
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика