Региональная идентичность, как идеологическая база коррупции на примере сырьевых регионов

Региональная идентичность, как идеологическая база коррупции на примере сырьевых регионов

Алексей Анатольевич Кунгуров — журналист, писатель, политолог

Доклад на научно-экспертной сессии «Проблема формирования гражданина России через инструментарий идентичности (культурная, образовательная, воспитательная, пропагандистская, информационная государственные политики)», состоявшейся 17 ноября 2015 г. в Москве.


Многие считают, что в России сегодня нет идеологии, а этническая, гражданская политическая и прочая идентичность сознательно размываются, расфокусируются властями, общество атомизируется, распадается на индивидов, не имеющих между собой никаких связей. Это не совсем так.

Если заглянуть в словари, то там чаще всего идеология определяется, как комплекс идей, представлений об общественном устройстве и т. д. Но всевозможных идей — тысячи. Однако, как справедливо заметил еще Ленин, идея только тогда становится силой, когда она овладевает массами. Если мы говорим о национальной идеологии, нам нужно найти те идеи, которые овладели массам и сформировали систему ценностных ориентиров — то есть тот комплекс представлений о добре и зле, полезном и вредном, справедливом и достойном, которым люди руководствуются в повседневной жизни. Идеология выражается не в словах, а в поступках.

Если говорить о советской идеологии, то она в формализованном виде была выражена в 12 заповедях «Морального кодекса строителя коммунизма». Насколько строго этот моральный кодекс соблюдался, каково было влияние альтернативных идеологий в советском обществе — вопрос дискуссионный. Однако общенациональная система ценностных ориентиров существовала, системно навязывалась обществу и являлась одним из краеугольных камней советской идентичности. Сегодня в российском обществе тотально господствует идеология, которую принято деликатно называть либеральной, хотя более точно ее можно назвать клептократической.

Я, как практик, имею дело с практическими задачами. Вот одна из них, с которой я столкнулся несколько лет назад. Дано: город с населением 100 тыс. человек в сырьевом регионе. Бюджет города огромный по среднероссийским меркам. Мэр — вор, причем вор настолько наглый, что в открытую конфронтацию с ним вступили воры старой закалки, которые считали, что воровать в таких объемах — неправильно, не по понятиям. Город потрясает один коррупционный скандал за другим. На мэра заводится уголовное дело.
Местные толстосумы решили убрать доставшего их градоначальника. Проведенные за полгода до выборов соцопрос выявил, что рейтинг действующего мэра-ворюги — 59%. Мои работодатели были в шоке.

Я предложил провести фокус-группы, цель которых — составить так называемую мотивационную карту, то есть не выяснять отношение избирателя к конкретному кандидату, а выявить те механизмы, большей частью подсознательные, которые формируют это отношение. Одной из основных задач исследование было выявить отношение населения к воровству, коррупции. Результат был впечатляющий — все 100% участников проявили толерантность к воровству в диапазоне от очень высокой до абсолютной. То, что глава города был коррупционер, воспринималось с одобрением. Мнения высказывались следующие:

— У нас все воруют, главное, чтоб для людей что-то делали;

— Если мэр коррупционер и пользуется доверием руководства (имелся в виду губернатор), значит город получит больше денег;

— Человек не из системы (имеется в виду коррупционное чиновничье сообщество) нам во главе муниципалитета не нужен, потому что город тогда посадят на голодный паек.

Было высказано даже такое суждение: чем больше будет разворовываться средств на местном уровне — тем больше перепадет жителям города. Это лучше, чем отдавать деньги Москве. То есть масштабное воровство главы муниципалитета стало своего рода поводом для гордости.

Поскольку человек — создание в высшей степени лживое и лицемерное, прямых вопросов мы старались избегать, собеседника не ставили в позицию допрашиваемого обвиняемого, ему предлагалась роль стороннего наблюдателя. 

Например, участникам фокус-группы предлагалось вспомнить случаи из жизни, имевшие с их родственниками, друзьями, знакомыми, когда тем приходилось совершать кражи. Это так воодушевило аудиторию, что они почти два часа рассказывали увлекательные криминальные истории. Причем 30% совершенно не стесняясь, гордо хвастались своими достижениями на этой ниве. Конечно, большинство историй относились к периоду их молодости, учебы, службы в армии и т. д., и воровство сами рассказчики относили к категории «невинные шалости». В раскрепощенной обстановке выяснилось, что люди видят в воровстве не грех, а удаль.

Многие делились профессиональными секретами — водители рассказывали, как грамотно воровать бензин, нефтяники — как они умудрялись заменять изношенные насосы на списанные, а новые «приватизировать». Торговцы поведали о нескольких способах увеличить вес продаваемого мяса на 20–30%. Бывшие милиционеры с ностальгией вспоминали, как в лихие 90-е, когда зарплату не платили месяцами, они жили за счет рэкета преступного элемента. Они действительно не видели ничего зазорного в коррупции — они же наказывали рублем «плохих людей». А в том, что «плохих людей» с каждым днем становилось все больше, они своей вины не усматривали. Как говорится, «не мы такие, жизнь такая»…

Самое интересное было дальше. Я попросил присутствующих вспомнить истории из жизни, когда кто-то из их окружения начинал открыто бороться с несправедливостью. Такие случаи вспомнили только люди старшего поколения, молодежь просто не поняла, о чем я говорю. 

Выяснились впечатляющие подробности: оказывается, к тем, кто по каким-то причинам «пошел против течения» все они относились крайне негативно. По их мнению человек, который ведет себя, не как все, противопоставляет себя коллективу, стучит на ближних, копает под начальство, кичится своей честностью — это опасный человек, интриган, карьерист, упивающийся чувством морального превосходства над окружающими, мечтающий выслужиться перед начальством, просто психически нездоровый человек, одержимый манией борьбы. В общем, это во всех ситуациях был человек-изгой.

Одна женщина высказалась предельно откровенно: «А зачем нам в отделе крыса? Или живи как все, или тебе здесь делать нечего. Он ведь не просто так честным был и дисциплину крепил — он хотел заведующим магазином стать. И стал бы, а как нам с таким начальничком жить, кусок мяса голодным детям не взять? На нашу зарплату только с голоду умереть можно…».

В общем, идут в ход стандартные отмазки: дети голодают, эвфемизмы «брать», «воспользоваться возможностью», «делать, как все» — вместо «воровать». Но тут важно другое: больше всего наши люди боятся того, что начальник будет честным. Ведь если начальство само не ворует, оно ведь и другим воровать не даст. Только идиоты думают, будто в народе сейчас формируется запрос на «Сталина».

Давайте вспомним закат Перестройки, когда трудовые коллективы заводов, институтов и учреждений выбирали себе генерального директора. В 90% случаев они совершенно демократично выбирали себе не «Сталина», они подсознательно выбирали на руководящий пост конченую тварь. Во-первых, потому что на фоне этой твари они выглядели относительно приличными людьми. Во-вторых, потому что если руководитель — вор, то при нем можно не бояться воровать, главное, воровать «по чину».

Пассивная толерантность к коррупции — это полдела, элиты желают большего — деятельной поддержки населения. Интересно проследить за процессом формирования югорской идентичности в главном сырьевом регионе РФ — Ханты-Мансийском округе.

Граждане Росфедерации задаются наивным вопросом: а почему это природные богатства России достались небольшой кучке олигархов? Это с их точки зрения несправедливо, Вот если воры будут делиться наворованным — тогда это будет. Обосновывают свои паразитические устремления они тем, что природная рента должна принадлежать народу. С этим я не спорю, однако нельзя путать такие понятия, как народ и население. Русский народ — это общность прошлых, ныне живущих и будущих поколений. Соответственно, если мы говорим о праве народа на недра — мы говорим, прежде всего, о праве будущих поколений. Но нынешнее население страстно мечтают об одном — стать полноправным бенефициаром сырьевой ренты и нарастить уровень своего потребления.

Любой олигарх, который оказался в нужное время в нужном месте и смог хапнуть, искренне считает, что он добился успеха благодаря своим способностям и таланту, потому имеет права на сверхпотребление. С одной стороны население ему нужно, должен же кто-то качать ту же нефть, а с другой стороны — оно требует свою долю. И тогда самым естественным образом возникает решение — взять в долю небольшую часть населения (порядка 1% от общего поголовья), противопоставить одну часть социума другому. Осчастливленный процент населения должен стать верным слугой элиты, являющейся главным бенефициаром природной ренты.

Формирование так называемой югорской идентичности — яркий пример противопоставления части населения всем другим гражданам страны. Никакой Югории до недавнего времени не существовало. Угорщиной в среденвековье называлась Венгрия, с Сибирью ее роднит разве что то, что коренные народы, проживающие на севере, принято относить к финно-угорской группе, с Угорией они связаны гипотезой о том, что некогда часть тамошнего населения откочевала в Сибирь. Теория сомнительна, антропологически между современными венграми и, например, хантами очень мало общего. Так что сам топоним Югра притянут за уши.

До 90-х годов существование Ханты-Мансийского автономного округа было формальностью, и всерьез не воспринималось даже местными жителями, ХМАО входил в состав Тюменской области. Преобладало там русское население, сегодня аборигенов проживает порядка 2,5%, при этом большая часть ханты и манси ассимилировалась, не знает туземного языка и ведет образ жизни современного городского жителя.

Когда в Западной Сибири нашли нефть, большинство считало, и даже считает до сих пор, что это тюменская нефть. Но попробуйте сказать об этом свидомому югорчанину, как теперь называют себя жители Югры — вы узнаете, что нефть — не тюменская, а югорская, жители Югры — истинные хозяева недр, которым нефть принадлежит по праву, а тюменцы — это нахлебники, которые грабят югорчан, пользуясь идиотизмом российской Конституции, по которой Югра — самостоятельный субъект федерации, и при этом — часть другого субъекта федерации — Тюменской области.

Расцвет Югры начался в начале нашего века вместе с ростом мировых нефтяных цен. Бюджет округа буквально лопался от денег — по бюджетной обеспеченности на душу населения Югра опережала даже Москву. Естественно, тюменские власти всячески пытались опустить статус ХМАО, перетянуть финансовое одеяло на себя, местные же князьки всеми силами пытались удержать контроль над бюджетом — в этой драчке за деньги и есть корень югорско-тюменского противостояния.

Северные элиты, пытаясь упрочить статус округа, как самостоятельного субъекта, принялись спешно лепить югорский народ, чьи интересы они якобы защищали. Сочинили даже Великую историю Великой Югры, которую с энтузиазмом принялись преподавать в школах. Весь пафос югорской идентичности сводился к одному: ни с кем не делиться нефтяной рентой. Массированная пропаганда югорской самобытности началась в начале 2000-ных, а в 2004 губернатор округа в послании региональному парламенту уже с удовольствием констатировал: «Да, мы и северяне, и сибиряки, но мы уже — жители Югры».

В 2007 г. в Югре был принят закон о программе «Информационное сопровождение формирования единой социокультурной среды жителей Ханты-Мансийского автономного округа — Югры на 2007–2010 годы», суть которой — усиление региональной идентичности. В завуалированной форме там даже была обозначена задача — довести число лиц, идентифицирующих себя, как югорчане, до 70%. Правительству округа не нравится, что большинство до сих пор идентифицируют себя по населенному пункту проживания — урайцы, сургутяне.

Население Югры на 95% состоит из пришлых людей, «понаехавших» со всего Союза в эпоху нефтяного бума. Тем не менее, именно этническая составляющая стала одним из важных маркеров региональной идентичности. Мгновенно возник гипертрофированный культ всего, связанного с туземной культурой: везде к месту и не к месту лепились местные орнаменты, аэропорты, вокзалы и торговые центры строились в форме чума, коренное население получило квоту в региональном заксобраниии, сами представители коренных народов стали настоящим живым фетишом.

Заявить о своей принадлежности к коренным малочисленным народам Севера (КМНС) и иметь раскосые глаза — значит получить фантастические льготы. Представители коренных народов имеют право на бесплатное получение жилья, на бесплатное медобслуживание, на родовые угодья (такая формы собственности вообще не предусмотрена законами РФ), а если на твоем родовом угодье будут добывать нефть, нефтяники обязаны тебе платить ренту). Туземцы имеют право поступить в высшие учебные заведения без экзамена, по квоте (на бюджет, разумеется), причем отчислить из-за неуспеваемость вуз не может — это будет расценено, как ущемление прав КМНС. Всего маразма не перечесть, однако вывод из этого делается такой: в РФ нацменьшинства — это люди первого сорта.

Остальные югорцы, хоть и завидуют туземцам, не протестуют против югро-культа, наоборот, всячески демонстрируют свою сопричастность ему. Почему? Потому что им тоже приятно ощущать себя выше других — в данном случае выше населения тех регионов России, где нет нефти и газа. Власти всячески убеждают население, что они должны жить лучше других, потому что все остальные живут благодаря им, благодаря той нефти, которую добывают из недр Югры югорчанами.

Именно это определяет вектор социально-экономического развития региона. Все здесь подчинено одной главной идее — подчеркнуть самобытность и политическую независимость региона. Как это могло выражаться, например, в дорожном строительстве? О, тут все просто феерично. Мегапроект десятилетия — строительство так называемого широтного транспортного коридора Томск-Пермь. Оценить всю глубину маразма этого чисто распильного проекта трудно. Дело в том, что Томск уже связан с Пермью старым Сибирским трактом и веткой Транссиба. Ни малейшей нужды ездить в Пермь через Ханты-Мансийск нет.

Самый затратный проект Югры, высосавший сотни миллиардов из бюджета — строительство региональной столицы Ханты-Мансийска. Сегодня это город со 100-тысячным населением. Причем это единственный город в России, который не имеет никаких промышленных предприятий, он функционирует исключительно как административный центр, комфортный город чиновников — уникальный случай для всей России за всю ее историю.

Комизма ситуации придает то, что город выстроен на максимальном удалении от всех других городов округа, то есть управленцы сознательно постарались максимально удалиться от объекта управления. Чиновники построили мегакомфортный город для себя: тут дворцы учреждений, дворцы, в которых проживает югорская знать, музеи, концертные залы и спортивно-увеселительные учреждения. Простым смертным крайне затруднительно добраться в Ханты-Мансийск. Зато к услугам власть имущих в городе отгрохали международный аэропорт.

В социальном секторе свалившиеся на регион денежные потоки так же были использованы нерационально. Например, в 80-е годы инфраструктура здравоохранения была в округе развита слабо, однако жители имели доступ к качественной медпомощи, потому что существовала отлаженная система санитарной авиации. В самом отдаленном медвежьем углу мог приземлиться вертолет или самолет, и через пару часов больной будет прооперирован в Тюмени. Сегодня в Югре построены современные медицинские центры, однако много ли радости какому-нибудь геологу с острым приступом аппендицита, если больница стала ближе к нему, всего в каких-то 200–300 км, но добираться туда ему надо самостоятельно?

В области образования творится еще более пошлый идиотизм. Югорский народ должен иметь свои научные и образовательные центры, в том числе для того, чтобы воспроизводить югорскую интеллигенцию. Сказано — сделано: отгроханы шикарные здания, заведен Югорский университет и еще с полсотни прочих вузов и филиалов. Но, как вы понимаете, научная школа не может возникнуть по мановению руки губернатора — для этого нужна среда, нужны кадры, традиции. Ничего этого в Югре нет. В итоге за качественным образованием югорцы все равно едут в Москву или Тюмень, а в местных вузах учатся разве что дурачки из туземных племен по квоте (больше им поступить никуда не светит) да беднота. А стоит содержание вузов бешеных денег.

Теперь у Югры есть все свое — свое правительство, свои, «брендированные» вузы, в которых готовят отвратительных юристов и экономистов. Есть свои автобаны, ведущие в никуда, и международные аэропорты, принимающие не более десятка рейсов в день. Стали ли жители округа от этого богаче? Нисколько, потому что жирный региональный бюджет бездарно прожигается на всевозможные распильные и имиджевые проекты, вроде проведения шахматной олимпиады, или строительства в Черном море искусственного острова Югра. Стали ли люди счастливее от осознания своей югорской исключительности?

Региональные князьки требовали безоговорочной поддержки своей политики по суверенизации региона, заставляли закрывать глаза на коррупцию, обещая населению взамен счастливую жизнь в северных нефтяных эмиратах, а на деле построили полярную Нигерию.

Очень часто приходится слышать о том, что коварный Запад будто бы желает расчленить русский народ, осуществить распад России на удельные княжества. Мне смешно это слышать, потому что 15 лет я наблюдал потуги власти расчленить русский народ путем формирования химерических региональных идентичностей, я видел маниакальное стремление экономически обособить региональные бантустаны друг от друга, противопоставить их население друг другу. 

Это — внутренняя политика клептократических элит России, а вовсе не происки внешних темных сил. В сырьевых регионах подобная политика размывания единой русской идентичности проявляется наиболее ярко. Именно это создает базу для экономического сепаратизма в случае углубления экономического кризиса.


ЕЩЁ ПО ТЕМЕ

Российская модель мы-строительства и вызовы дезинтеграции


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
5006
23303
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика