Труд в экономике России: подход к принятию решений

Труд в экономике России: подход к принятию решений Вместе с приятной новостью о повышении с 1-го апреля пенсий, поднялся и вопрос о повышении пенсионного возраста. Министр финансов Силуанов подробно рассказал о готовящихся поправках в Федеральный закон о трудовых пенсиях, а так же упомянул о трудовой части пенсии. При этом внятного ответа на вопрос, а что такое "труд", как и по каким критерием его оценивать, да, в целом, как подходить к принятию экономических решений не прозвучало. В работах Центра вопрос труда, а соответственно и вопрос выхода на заслуженный отдых стоит особняком, как и выбор экономических стратегий развития, то ориентированных на максимальную открытость, то возвращающихся к жесткой руке государства. Вопрос выбора экономической стратегии России не может быть рассмотрен отдельно от исторического развития человечества в целом. Так, выбирая тот или иной подход к интерпретации исторического процесса, мы неизбежно обратимся к одной из трех моделей макроэкономики.

1. Существует единый для всего человечества, универсальный путь экономического развития.
2. Существуют два или несколько путей экономического развития (например, связка либеральная/тоталитарная экономика).
3. Существует множество вариантов организации национальных экономик, в зависимости от цивилизационной самоидентификации.

То есть, если упрощать, перед нами выбор между «подражанием», «альтернативой» и «самоопределением». И третья модель заслуживает особого внимания. Ее ключевым посылом выступает идея об успешности экономического-хозяйственного развития только с оглядкой на цивилизационно-исторические традиции. Сам факт тысячелетней истории России, экономическая система которой, имея принципиальные отличия от западной, позволила обеспечить ей статус мировой державы, говорит о необходимости обращения к цивилизационным основам  современной российской экономической политики.

Современный экономический универсализм, положенный, по сути, в основу реформ последнего Времени в России, представляет собой идеологическое прикрытие западного проекта по экспансии в нашу страну, навязывания нам экономических моделей Запада. Русская история развивалась подобно движению маятника, когда мода на реформы по западному образцу, сменялась возвращением к консервативным идеям. И именно в моменты контрреформ Россия совершала наибольшие прорывы в своей истории.

Духовные основы экономических систем

Согласно мнению бельгийского ученного Р. Стойкерса, все экономические концепции могут быть выражены либо «метафорой часов», либо «метафорой дерева». В первом случаи, общество представляет собой искусственную конструкцию, состоящую из «эгоистических индивидуумов», конкурирующих друг с другом в погоне за личным благосостоянием. «Часовые» концепции уязвимы в первопричине рассматриваемых процессов. Экономика в них производна от самой экономики. Между тем, чтобы привести часовой механизм в действие, его требуется завести. В качестве часовщика для экономических механизмов выступает государство.

«Метафора дерева» строится на положении, что и человек, и общество есть явления органические, а не механические, что они не полностью описываются с помощью эгоистических материалистических параметров. Сторонники такого подхода настаивали на главенстве исторических, национальных, государственных и религиозных факторов при объяснении экономической деятельности человека. Экономика в их понимании есть производная от идеологии. Взгляд через призму «метафоры дерева» приводит к любопытным выводам в раскрытии специфики российской цивилизационной модели.

Еще Аристотель противопоставлял друг другу два типа хозяйственной деятельности — «экономию» и «хрематистику». Первая ставила своей целью материальное обеспечение «экоса» (дома) в целях удовлетворения насущных потребностей. Цель второй заключалась в получении прибыли. Макс Вебер оживил проблему разделения двух типов «экономического человека». Деятельность первого из них ориентирована на скорейшее получение прибыли. Моральные сдержки для него при этом недейственны. При преобладании данного типа человека складывается модель «торгового» или «спекулятивного» капитализма.

Для другого типа экономического человека капитал не есть самоцель, а лишь средство для освященного труда. Этика же трудовой деятельности определяется для него религиозными соображениями. Экономика не может позитивно развиваться без продуктивного труда, а ни спекулянт, ни торговец к производству не склоны. Вопрос о священности труда относится к разряду «вечных категорий», актуальных как на заре формирования мир-экономик, так и на современном этапе экономического развития. Если Россия всерьез рассчитывает включиться в международную конкурентную борьбу за роль мирового экономического лидера, а не довольствоваться лишь статусом региональной державы, тогда должна быть предложена совершенно новая для современного мира модель управления, позволяющая совершить ускоренный отрыв от потенциальных конкурентов. Необходимо выдвижение некой экономической альтернативы. Она может подаваться как особый идеологический призыв к миру. В общих чертах такая модель характеризуется как «экономика духовного типа».

Экономические отношения представляют лишь одну из граней человеческого бытия. В иерархии ценностей традиционных сообществ экономика занимала подчиненное положение. Выше ее находились сферы религии и политики. Данная структура общественных функций соотносилась с сословно-клановой моделью социальной организации. Только в результате серии буржуазных революций произошел разворот на 180 градусов. Претендующая на глобализационое воплощение новая цивилизация Запада могла бы быть охарактеризована как цивилизация экономическая. Идейно-духовный и командно-мобилизационные ресурсы в результате произошедшей «смены исторического курса» оказались исключены из факторов управления. Рост ВВП рассматривается универсальным критерием успешности. Между тем самоценность материального благосостояния, взятая сама по себе, сомнительна. Русская традиция выдвигала этическим идеалом скромный образ жизни, существование на минимуме удовлетворения материальных благ. При такой постановке вопроса рост ВВП не может определяться в качестве единственной самоценности, а лишь возможного средства решения высших цивилизационных задач, таких как поддержание государственной безопасности, человеческое развитие. Подобное разграничение целей и средств задает определенную специфику выстраивания российской экономической модели, в которой частный эгоистический интерес должен быть согласован с государственно-общественными интересами.

Экономика Запада как религиозно-культурный тип: ошибка заимствования

Исторически мировоззренческую основу западной экономической системы составило учение об «избранничестве». Богатство и, вообще, личный материальный успех, религиозно освещается в нем как свидетельство Божьего благоволения. Экономика раннего капитализма на Западе отражала установление соответствующего религиозного миропонимания. Вне его она бы исторически не состоялась. В соответствии с индивидуалистическим подходом устанавливалась новая экономическая модель, характеризуемая эгоистической конкурентной борьбой множества собственников. Такая модель не соотносима с этикой православия и ислама — наиболее широко представленными в России ее традиционными религиями. Насколько бы теоретически проработана не была экономическая политика, при нежелании человека трудиться она будет нереализуема. В свою очередь, желание труда базируется на соответствующих идейно-этических представлениях. Этика созидательного капитализма основывалась на тезисе о раскрывающемся через успех в труде божественном избранничестве человека. Традиция католицизма ограничивала дух предпринимательства из-за опасения преступить черту церковного запрета на роскошь.

Протестантизм, реабилитируя богатство, сохранил неприятие самодовольного наслаждения, противопоставив феодальной расточительности бюргерскую бережливость. Если католик ставил вопрос о минимуме работы для удовлетворения своих традиционных потребностей, то протестант — об увеличении заработка при доведении до максимума производительности труда.

Нет необходимости пояснять какому из духовных образов ближе российский ментальный тип. Какую же модель экономики можно построить при осуществлении попыток переноса чуждого нам опыта и ценностей? По сей день, несмотря на глобализационное «выравнивание» культурной специфики, протестантские страны явно опережают католические по различным показателям развития. Например по доле ВВП в расходах на научные исследования протестантские страны занимают полностью первые шесть мест (Швеция, Финляндия, США, Швейцария, Германия, Исландия). Показательно также, что устойчиво отстают по данной статистике и от протестантских, и от католических государств православные страны. Ни одна из православных стран не расходует на научные исследования в настоящее время более 1% от ВВП.

Еще одним аргументом в доказательстве идеи о конфессиональной культурной парадигме моделей экономического развития могут служить статистические данные о наличии второй работы у населения европейских стран. Протестант обнаруживает гораздо более высокую склонность к поиску дополнительного заработка, чем католик.

Проблема нематериальной мотивации

Проблема труда, очевидно, не ограничена вопросами материального обеспечения трудящихся. Если стимулы к труду исчерпываются доходом, то еще более предпочтительным может оказаться получение дохода и вовсе без трудового напряжения.

Во-первых, наряду с материальным стимулированием применяется и идейно-духовная мотивация трудовой деятельности. Для базирующейся на религиозных ценностях традиционной морали труд есть божественная заповедь, процесс сакральный.

Во-вторых, труд выступает в качестве одной из форм общественного служения. Понятие «трудовой подвиг» относится именно к данному аспекту его осмысления.

В-третьих, через труд, как базовый компонент общественных отношений, осуществляется социальная самореализация человека. Критерии признания профессионального или карьерного роста зачастую оказываются более значительными, чем материальное стимулирование.

Исходя из признания многофакторной природы мотивировки труда следуют соотносимые с каждым из обозначенных аспектов управленческие решения.

Во-первых, разработка комплекса воспитательно-пропагандистских мер по развитию идейных основ трудовой этики (трудовое воспитание, трудовая пропаганда).

Во-вторых, установление государственных мобилизационных механизмов реализации трудового общественного долга (общественные работы).

В-третьих, совершенствование практики нематериального поощрения, соотносимой с психологическими амбициями человека (механизм устойчивого карьерного роста, коэффициенты профессионализма, почетные звания, награды).

Этическая традиция России предполагала коллективные формы трудовой деятельности. Труд воспринимался в качестве проявления государственного строительства.

Общинность предопределялась не феодальными пережитками, а суровостью российской природы. Всякий уклоняющийся от труда угрожал жизни всего коллектива, пребывающего в состоянии постоянной борьбы за существование. В настоящее время труд лишен божественного начала. Одна из перспектив качественного экономического подъема видится в реанимации освященных религиозной традицией форм хозяйственной деятельности (по примеру революции Мэйдзи).

Наряду с этической, природа труда содержит и эстетическую составляющую. Героизация производственной тематики являлась одним из функциональных назначений соцреализма. Госзаказ на пропаганду художественными средствами эстетики труда может рассматриваться как одно из управленческих решений в новой экономической политике России.

Но актуален вопрос: сохранился ли на сегодня у России ее идейно-духовный потенциал?

Метафора о трансформации «Третьего Рима» во «Второй Вавилон», имея в виду установившуюся в России в 1990-е гг. парадигму воинствующей безнравственности, не столь далека от действительности. Однако посредством проводимых в Центре научной политической мысли и идеологии специальных экспериментов удалось доказать возможность духовного возрождения. В результате обоснован вывод, что формирование идейно-духовного ресурса можно и должно рассматривать в качестве государственной управленческой задачи.

Ментально-ценностный контекст российской экономики

Некоторые либеральные авторы рассматривают восточно-христианскую традицию в качестве препятствия экономическому развитию. Применительно к российской цивилизационной модели правильней было бы о данной паре в обратном соотношении. Не православие обнаружило свое несоответствие идеям мирового рынка, а протестантского типа рыночная экономика оказалась чужеродной по отношению к православной культуре. Современные неолибералы «старой закалки» исходят из экономической безальтернативности рынка. Это неверно. Неоптимальность рынка в православной культуре вовсе не означает отсутствия в ней этики труда. За рассуждениями о ее не большой роли в православии, зачастую скрывается обычная русофобия. Русское «экономическое чудо» конца XIX в. определялось именно православной картиной мира. Тот факт, что крупный капитал в императорский период работал на российскую экономику, а не вывозился вовне, во многом обусловливался его старообрядческим происхождением.

Ментальность старообрядцев показал принципиальную возможность развития вне западной модели собственничества.

Не только для старообрядчества, но и для паствы Русской православной церкви (РПЦ) прослеживалась закономерность более высокой трудовой активности убежденных последователей православного учения в сравнении с формально верующими и населением не интересующихся религией. Уровень экономической эффективности монастырских хозяйств в царской России был весьма значительным. Еще одним фактором цивилизационной экономической специфики России явились ее особые климатические условия, предопределившие характер трудовой ритмики традиционного крестьянского хозяйства. Европейский работник трудился в течение всего года в одном и том же ритме. Доля труда в летнее время русского крестьянина была более чем в 2 раза выше, чем в зимнее. (табл.1)

Указанная специфика национальной ментальности дает основания для выработки стратегии форсированных экономических прорывов. Далеко не ко всем мир-экономикам она ментально применима. Западная модель экономической организации, выражающаяся в равнодинамичной ритмике труда европейца, для России в этом смысле неприемлема. Для применения западной модели капитализма Россия не имеет самого простого условия — достаточного числа работодателей. «Денежные люди» в России не обнаруживают стремления к открытию новых рабочих мест, предпочитая расходовать финансовые средства в целях личного потребления.

О падении ценности труда в современной России свидетельствует крайне низкая, по мировым меркам, статистика лиц, занятых активной трудовой деятельностью. Россия по этому показателю отстает от большинства стран Запада. Если в идущей на первом месте Швеции, по данным на 2001 г., в качестве экономически активного квалифицируется 78,4% населения старше 15 лет, то в России — только 54,2%, в США — 63,2%. О каком развитии национальной экономики может идти речь при банальной утрате желания у значительной части россиян трудиться?

Одной из базовых установок русского национального менталитета являлось неприятие любых форм избыточности. Индивидуальное материальное богатство вызывало отторжение с позиций понимания социальной справедливости как одной для всех. Господствовало (и продолжает господствовать) убеждение,

что личное обогащение человека в российских условиях не может быть праведным. Стремление к наживе противоречило представлениям о нравственной чистоте и гармонии. Установление повышенного налога на роскошь явится одной из мер практического установления этой идеи.

Принцип государственного регулирования внешней торговли

Цивилизационные войны ведутся не только в форме прямого вооруженного столкновения, но и в иных областях, в частности, в сфере экономических взаимоотношений. Рассмотрение мировой экономики под углом зрения цивилизационных войн позволяет провести оценку опыта российских реформ, преодолеть заблуждение об абсолютной взаимовыгодности экономической открытости. Любая экономическая модель представляет в своем зарождении и развитии преломление определенной картины мира, а вовсе не наоборот, как это утверждают сторонники смитовских идей. Утрата идеологии экономикой России неизбежно ведет к ее космополитизации, а значит зависимости. Поэтому национальная безопасность напрямую сопряжена с выдвижением программы «национально ориентированной экономики». Можно ли рассчитывать на победу в торговле над торговой цивилизацией? Свободная экономическая конкуренция для

России с Западом бесперспективна. Для стран с экономикой догоняющего типа ставка на возрастание внешнеторгового обмена прямо противопоказана. Она не позволяет сконцентрировать национальные силы, сформироваться конкурентоспособному отечественному производителю. Впрочем, одно дело торговать сырьем, и совсем другое — высокотехнологическим продуктом.

Существует большая разница между импортом Россией мясомолочной продукции, обрекающим на свертывание отечественного животноводства, и импортом Японией периода «экономического чуда» технологических ноу-хау, обеспечивающих качественный инновационный прорыв собственного японского производителя. Формула «торговля — двигатель прогресса» не универсальна.

Так, повышение торговой активности советского населения во второй половине 1980-х гг. отнюдь не сопровождалось промышленным подъемом. «Закрытость» национальных экономик есть главная угроза для торговой цивилизации Запада. Свобода мирового рынка есть однонаправленный инструмент, используемый для подчинения более слабых в экономическом отношении систем. Поэтому объективно в интересах России добиваться свободного рыночного обмена со странами ближнего зарубежья, но воздерживаться от его установления во взаимоотношениях с ЕС, Северной Америкой и дальневосточными экономическими гигантами. Современная Россия не только конвертировала свою денежную систему, но и установила в качестве эквивалента стоимости национальной экономики валюту иностранного государства, оцениваемого, к тому же, как главного геополитического противника. Кроме того, стоимостная необеспеченность долларовой массы позволяет характеризовать финансовую политику Российской Федерации по меньшей мере как парадоксальную. Держать золотовалютные резервы страны не в монетарном золоте (менее 10%) и на своей территории, а в долларах и на счетах зарубежных банков выглядит, мягко говоря, не умно. Интеграция в мировую экономическую систему международного разделения труда предполагает установление внешней зависимости национальных экономик.

Любой производственный сбой в одной из стран неизбежно приводит к кризису связанного с ним производства в другой.

Уровень влияния транснациональных корпораций делает возможным искусственное создание экономического кризиса в любой точке планеты. Поэтому специализация «мир-экономик», приносящая, казалось бы, определенные дивиденды, существенно снижает уровень национальной безопасности. Однозначная ставка на ЕС во внешнеторговом балансе крайне опрометчива. Изменение траектории энергопоставок в Европу, о чем уже сейчас говорят многие европейские лидеры, способно повергнуть всю российскую экономику в состояние коллапса. Наконец, в череде примеров негативных последствий чрезмерного открытия экономики можно вспомнить распад Советского Союза. Однако уроки из опыта распада СССР новым поколением российских реформаторов не вынесены. Нетрудно догадаться, к чему приведет нефтяная ориентация экономики современной России при неизбежном, учитывая динамику научно-технического прогресса, переходе мирового сообщества на новые, более дешевые и доступные виды энергообеспечения. Напротив, при поддержании относительно самостоятельной системы хозяйствования, Россия обнаруживала свою устойчивость от импульсов внешних потрясений.

Поразивший весь мир крупнейший за всю историю экономический кризис 1929 г. остановился, как известно, у границ Советского Союза.

Большевистская индустриализация производила особо яркое впечатление на фоне глобальной производственной остановки Запада. Таким же образом поразивший страны Юго-Восточной Азии финансовый кризис 1997 г. был с успехом отражен замкнутой китайской экономикой. Понятно, что ни одно из современных государств не способно в настоящее время полностью самоизолироваться. Однако природные ресурсы России позволяют ей, пожалуй, единственной в мире, быть потенциально самодостаточной. Для реализации данного сценария необходимо, взамен губительного курса на неограниченную интеграцию с Западом, решить задачу оптимизации. Это означало бы восстановление в мировом масштабе альтернативной международной экономической системы. Возможно, поэтому именно Россия (даже не Китай), всецело следующая сегодня в фарватере западной политики, продолжает вызывать наибольшее неприятие в кругах сторонников всемирного правительства. Только ее территориальное расчленение гарантирует невозможность реальных экономических альтернатив глобализации.

При реализации сценария глобального политического потрясения, актуализации противоречий «постиндустриального общества» с реальными производителями материальных благ, сложившаяся система международного разделения труда грозит для сервисного Запада, оставшегося без собственной промышленной базы, тотальным кризисом (кстати, тотальное военное присутствие США в мире есть ответ именно на эту угрозу). Либеральные политики пытаются дискредитировать возможный процесс восстановления евразийской цивилизационной орбиты, подвергая, в частности, безосновательной критике идею Таможенного союза, а теперь и принятия в состав Крыма.

Здесь нам необходимо ответить и на ценностный вызов о непривлекательности идеи «защищенной и суверенной экономики» для большинства россиян, и как следствие - ее бесперспективности. В действительности, эволюция электоральных предпочтений российского населения явно указывает на тенденцию роста этатистско-автаркийных симпатий. Следует напомнить, что еще в 1993 г. на выборах в Государственную Думу сторонники либерально-рыночного

пути развития, представленные тогда блоком «Выбор России», хотя и не заняли неожиданно первого места, но получили значительное число голосов — 15%. На последних думских выборах они, выступив под вывеской СПС и «Яблоко», не преодолели даже 5%-ного барьера. Характерно, что все, находящиеся в современной Государственной Думе фракции, позиционируют себя как государственно-патриотические. Надо понимать, что ограждать себя от внешнего мира имеет смысл только тогда, когда очевидным признается факт, что он тебе угрожает. В этом отношении социологические опросы свидетельствуют о готовности российского общества к восприятию идеологии обособления.

О целесообразной мере этатизации

Государство на Западе и на Востоке исторически имело различное функциональное назначение. В западных сообществах оно было предназначено для того, чтобы сдерживать деловую энергию граждан. Напротив, на Востоке ему вменялось в задачу заставить население работать. Особая хозяйственно-мобилизационная миссия определяла специфический формат государственной власти. Цивилизационная специфика политической власти выступала одним из весомых факторов экономического развития. Все ее великие свершения были прежде всего свершениями государства. Устрани его — и вся система мгновенно разрушится, перейдет в состояние неустойчивости («смуты»). Поэтому периодически проявляющийся синдром реформирования объективно подрывал экономический потенциал России. Удивительно, что «зверь» российского бунта просыпался именно в периоды реформ, отнюдь не обеспечивающих, вопреки своему предназначению, общественного согласия. Роль своеобразного «Отца-основателя» в отечественной истории выполняло государство. Российское общественное здание строилось, в отличие от западных, не снизу вверх, а сверху вниз. Оно воздвигалось не с фундамента, а с крыши. Вернее сказать, государство и было этим фундаментом. Специфическая роль государства в России обусловливалась рядом постоянно действующих обстоятельств.

Во-первых, к ним относилась высокая степень разброса населения, несопоставимость наличных людских ресурсов с пространственными параметрами, требующая поддержания территориальной целостности за счет включения фактора государственных скреп.

Во-вторых, эта обусловленность связывалась с догоняющим типом российского модернизма, необходимостью ускоренной ликвидации технической отсталости от Запада, достигаемой посредством мобилизации сил «сверху».

В-третьих, особая роль государства в России определялась постоянным присутствием военного фактора, военной угрозы.

Современная же политика повального приватизационного разгосударствления находится в явном противоречии с российской историей. Российская экономическая модернизация осуществлялась, как известно, в формате государственно-монополистической системы. Яркий пример угроз даже частичной демонополизации экономики России дает Первая мировая война, когда находящиеся вне ведения казны оборонные заводы не обеспечили армию в установленные сроки необходимым вооружением. В общественном сознании последних лет прочно утвердился неолиберальный стереотип об однозначно негативной роли монополий в экономической жизни. В Конституции РФ декларируется запрет любой экономической деятельности, направленной на монополизацию. Введенное в обиход понятие «естественная монополия» есть некая оговорка, осторожная попытка выхода за рамки стереотипа. Однако, в отношении России монополии представляются объективной закономерностью. Во-первых, с точки зрения государственного контроля над некоторыми особенными отраслями экономики, а во-вторых, с позиций конкурентоспособности на мировых рынках. Причем речь не идет о реабилитации монополий в рамках конкурентных механизмов рыночного прогресса.

Далее, характерной чертой российской экономической модернизации являлась ставка на крупную промышленность. На рубеже XIX — XX вв. Россия занимала первое место в мире по степени концентрации производства. Экономически прорывными для России являлись отрасли, связанные с работой сверхкрупных промышленных предприятий-монополистов. Даже на Западе экономическая эффективность и конкурентоспособность не обязательно были связаны с либеральной рецептурой развития. Более того, преодоление экономических кризисов устойчиво, при рассмотрении широкого спектра западныхстран, связывалось с нелиберальными мерами государственного вмешательства в экономику. Вариативность такого вмешательства простиралась от кейнсианского нового курса Ф. Рузвельта до методов в тоталитарных государствах.

Вопреки цивилизационной предрасположенности к этатизации, представительство государственного сектора в экономике современной России существенно ниже, чем на «либеральном» Западе.

Если, например, во Франции доля госсобственности составляет 55%, то в Российской Федерации — только 23%. Цивилизационная специфика организации российской мир-экономики обнаруживается и в традиционной структуре налогообложения. В России, в отличие от стран Запада, заметно более значимыми выступали косвенные налоги.

Обложению подлежала не хозяйственно-предпринимательская деятельность, а главным образом сферы связанные с избыточным потреблением: алкоголь, табак, сахар, привозимые из-за границы предметы роскоши и т. п. В ценностном смысле можно говорить об этическом подтексте косвенного налога. Облагались, по существу, те аспекты человеческого бытия, которые, хотя законодательно и не запрещались, но выходили за рамки представлений о праведном образе жизни.

Предложения по подчинению личного общему в экономике порождают вопрос:

нужно ли усиление такого государства — коррумпированного, неэффективного, не справляющегося со своими прямыми функциями? Но другого государства у России нет. Что же теперь, ввиду непрофессионализма водителя, следует вообще отказаться от управления? По-видимому, правильнее вести речь об оптимизации государственной системы. Тезис о необходимости повышения роли государства в экономических процессах наталкивается на проблему кадровой недостаточности. Управленческих кадров в России в общей структуре занятости населения существенно меньше не только, чем в большинстве западных стран, но и чем в бывших республиках СССР. Без бюрократического аппарата модель, основанная на парадигме активного государственного вмешательства в экономические процессы, не может надлежащим образом функционировать. В современной России количественно студенческие кадры неуклонно растут, превышая значительно их численность в советское время, тогда как научные инфраструктуры деградируют. Все чаще в последнее время сторонники либерально-рыночной модели экономики прибегают к доводу, что настоящего либерализма в России еще не было, а вместо него в результате реформ сформировалась система государственного капитализма. При этом доля государственного сектора в российской экономике в 2–3 раза уступает его представительству в экономических системах ведущих либерально-рыночных держав. Можно услышать от оппонентов, что курс на восстановление оптимальной меры госучастия в настоящее время бесперспективен, ввиду формирования «рыночной ментальности» у современных россиян. «Рыночная ментальность» — не лучшая характеристика для великого народа, традиционно отличающегося высокими идейно-духовными качествами. В современной России сформировался слой людей («олигархи»), менталитет которых соотносится с традициями спекулятивного рынка. Но возможно ли говорить о «рыночной ментальности» по отношению к российскому обществу в целом? Печальный жизненный опыт российского населения периода неолиберального реформирования, а вовсе не идеологическое манипулирование, нашел прямое преломление в росте популярности государственнических воззрений.

Коллективистские принципы хозяйственной самоорганизации

С точки зрения исторических традиций особенно необоснованными представляются проекты отказа от государственного регулирования в России сельского хозяйства, потому что изобилие исключено, в силу природных условий, и даже для крестьянина всегда актуальной являлась проблема физического выживания. При традиционной урожайности сам–3 — сам–4 русское крестьянское хозяйство не могло быть товарным. Поэтому для развития промышленной сферы, науки и культуры, а по большому счету для выживания России, требовалось заставить крестьянина отдать часть необходимой ему самому продукции. Таким образом, продразверстка являлась, при известных оговорках, действенным на всем протяжении русской истории цивилизационным механизмом. На трудовом понимании природы собственности базировался, в частности, феномен русской хозяйственной колонизации, установившей существующие пространственные параметры России. Затраты труда являлись основанием земельного владения. Напротив, покупка земли далеко не всегда признавалась справедливой основой права собственности.

На уровне укоренившихся традиционных для русского менталитета представлений крестьян господствовало убеждение о том, что природные ресурсы не могут принадлежать кому-то персонально, ибо есть дар Господа.

Работа на земле является единственным основанием землевладения. Таким образом, собственность в России должна соотноситься с функцией труда, а не капитала. Общинное землевладение соотносилось с национальным идеалом соборного единения. Община брала на себя функции организации вспомоществования всем миром отдельным крестьянским хозяйством. У общины имелись и собственно производственные преимущества над единоличным хозяйствованием. Выше, в сравнении с единоличными хозяйствами, был и ее потенциал в распространении технических нововведений. Общинное хозяйствование предоставляло возможность проведения масштабных аграрных мероприятий, каковой, за редким исключением, были лишены индивидуальные собственники. Именно община обеспечила переход крестьянских хозяйств от устарелой трехпольной к многопольной системе севооборота.

В настоящее время число зарегистрированных фермерских хозяйств обнаруживает тенденцию к сокращению. Элементы общинной системы были с успехом применены в промышленном производстве. Модель общины была положена в организацию «русской артели», представлявшей собой исключительно национальную форму хозяйственной самоорганизации и самоуправления. Возведенное в принцип существования равноправие членов артели позволяет противопоставлять ее капиталистическим предприятиям. Модификацией в организационном отношении артельных форм труда явились впоследствии автономные бригады, получившие с 70-х гг. ХХ в. широкое распространение в ряде высокоразвитых стран с рыночной системой хозяйствования. Очевидно, что опыт общинно-артельной трудовой демократии в России может быть в соответствии с национальными традициями экономической жизни использован и в современной управленческой практике.

Принцип опоры на собственные силы

Интенсивное финансирование Западом экономики коммунистического Китая заставляет подвергнуть сомнению наличие прямой связи между демократией и притоком капитала. Масштабные инвестиции идут в Тайвань и Южную Корею, также не отличающиеся строгой приверженностью принципам гражданского общества. Следовательно, дело заключается вовсе не в политической привлекательности. Конечно же, Россия — не Китай. Почему китайская коммунистическая экономика оказалось привлекательней для иностранных инвесторов, чем капиталистическая российская? Россия — самая холодная страна мира. Издержки производства в ней выше, чем в Китае. Инвестор извлечет больше прибыли, вложив деньги в китайскую экономику, чем в российскую. Перевести индустриальное производство из какой-либо страны Европы в Китай экономически выгодно, в Россию — убыточно. Поэтому опыт китайского правительства по привлечению иностранных инвестиций не может быть без должных поправок быть применен в российской экономической практике.

Доктрина «опоры на собственные силы» составила, как известно, идеологию программы индустриализации. В результате ее реализации Советский Союз достиг такого положения, что мог бы в принципе существовать в автономном режиме. Вовсе не иностранные инвестиции, а государственная мобилизация экономики обеспечила наиболее стремительный за всю отечественную историю индустриальный скачок. В противоречии с принципом опоры на собственные силы в настоящее время развивается структурная специализация российского экспорта. Конечно, далеко не все в России, особенно в Москве, поддержат идею оптимизации меры автаркийности экономической политики. Однако такая позиция представляется крайне близорукой. То, что России отведен в проекте глобализационном проекте статус сырьевого придатка — еще не факт. Российские либералы, оправдывая современную нефтяную специализацию, зачастую обращаются к опыту различных «эмиратов», безбедно живущих за счет экспорта нефти. Но только Россия — это не эмираты. Она по-прежнему — крупнейшая страна в мире, на чьей территории проживают более 140 млн человек. Так что более вероятным сценарием в идущей глобализации является не просто консервация России в качестве «сырьевого придатка», а раздробление ее на множество «эмиратов». Нефтегазовым зонам может действительно найтись место в глобальном мире, тогда как индустриальные и аграрные территории с проживающим в них подавляющим большинством россиян ожидает весьма мрачная перспектива. Либеральные надежды на то, что Россия будет допущена к «мировому пирогу» «золотого миллиарда» представляются по меньшей мере утопичными.

Современная структура отношения экспорта к импорту в России находится в противоречии с мировым хозяйственным опытом. Для каждой национальной экономики существует оптимум экспортно-импортного баланса. Если для Великобритании исторически характерно отрицательное торговое сальдо, то для Германии — положительное. Как в Российской империи, так и в СССР экспорт товаров традиционно, за исключением коротких хронологических отрезков, превышал импорт. Система экспортно-импортного баланса в современной России также, казалось бы, построена в соответствии с данной традицией. Признавая эффективность функционирования экономических моделей с положительным сальдо, недопустимым представляется установившийся в Российской Федерации коэффициент покрытия импорта экспортом — 240,3%. Ни в одной из экономически развитых стран не имеется такого разрыва. Лидирующая среди государств ЕС по показателю покрытия импорта экспортом Ирландия отстает в коэффициентном отношении от России почти в 1,5 раза, а находящаяся на втором месте Германия — почти в 2 раза. Стабильная, предсказуемая политика государства есть важный фактор экономического успеха. Таким образом, тезис о закономерности роста неустойчивых процессов в российской экономике при возрастании уровня ее открытости - подтверждается.

О рисках цивилизационного нарциссизма

У кого-то может сложиться впечатление, что за этими измышлениями стоит не более, чем ностальгия по имперской государственности — советской и царской. Но обращение к истории имеет другой смысл. Если ряды исторических примеров выстраиваются в едином смысловом поле, то это есть свидетельство существования закономерностей. Закономерность — вещь важная для понимания природы современных экономических процессов и проблем, необходимая для выбора современных решений. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Историческое развитие необратимо и несет с современностью крупные обновления. Но перекрой истоки этой реки, и она обмелеет. Не так ли происходит ныне с российской цивилизацией? Феномен развития любой из описываемых систем характеризуется наличием двух качеств. Первое — это изменчивость, смена качественных состояний в направлении усовершенствования. Но совершенствоваться может лишь уже существующий организм.

У него должны присутствовать некие скрытые присущие только ему признаки, определяющие его идентичность.

Вторым характерным качеством феномена развития должна быть, таким образом, определена идейная преемственность. Следовательно, наиболее динамично развивающейся будет такая система, которая обеспечивает гармоничное сочетание обоих обозначенных компонентов.

В 1990-е гг. маятник общественного развития качнулся в сторону первого компонента. Изменения, реализуемые в отрыве от системной преемственности, к развитию, естественно, не привели. Более того, они обернулись небывалой для мирного времени экономической катастрофой и деградацией. На уровне массового сознания сложился синдром отторжения самой идеологии развития, не зависимо от формата ее презентации: «лишь бы не было перемен». Преемственность без изменений означает системный застой. Государство, избравшее такой путь, исторически обречено. Оно неминуемо, с той или иной отсрочкой во времени, окажется жертвой конкурентов. Критика реформ по «универсальным» клише представляется в контексте современных условий России гораздо более актуальной, чем критика перегибов цивилизационно-охранительской политики традиционного толка. В дальнейшем, возможно, именно последней и будет необходимо уделить основное внимание, но это время пока еще не настало. Следует также указать, что часто смешиваемые понятия «консервация» и «цивилизационная ориентированность» далеко не тождественные. Консервация в нынешних условиях означает сохранение той «покалеченнной» экономической модели, которая сложилась в России в 1990-е гг. Напротив, обращение к цивилизационным основаниям российской экономики подразумевает в данном случае выбор в пользу развития. Развитие через обновленное восстановление. Гибельные последствия цивилизационной самоизоляции прекрасно иллюстрирует опыт западной колонизационной экспансии нового времени. Столкнувшись с инокультурным внешним раздражителем ряд традиционных сообществ избрал путь абсолютной изоляции.

Итог общеизвестен: низкий технический потенциал не позволил самоизолированным обществам адекватно противостоять вооруженным в соответствии с передовыми разработками колониалистам. Закрытые общества всякий раз вскрывались посредством обычного военного диктата. Еще более плачевным для обществ традиционного типа оказался путь экономической зависимости и всеоткрытости перед внешними силами. И это естественно — солидаризация между жертвой и агрессором на практике всегда означает смирения с порабощением. Обе полярные реакции на вызов западнического проникновения оборачивались для народов перспективой утраты политического суверенитета. Залог цивилизационного самосохранения достигался, таким образом, в выработке оптимума между традициями и заимствованиями, охранительством и восприимчивостью к чужому опыту.

Модернизационный процесс преподносится зачастую как враждебный цивилизационной идентичности. C этим нельзя согласиться. Модернизация есть, безусловно, закономерный этап в мировом историческом развитии.

Однако конкретное ее преломление существенно корректируется в зависимости от цивилизационного контекста. Уместно говорить об адаптационной и прерывистой версиях модернизации. Дискретная модернизация протекала в разрыве с цивилизационной традицией. Она представляла разрушительный, радикальный вариант общественных трансформаций. Напротив, адаптивная версия модернизационного процесса соотносилась с контекстными, средовыми условиями своего осуществления. Цивилизационная идентичность в данном случае не только не являлась препятствием, но служила особым ресурсом развития.

Решение новых модернизационных задач актуализировалось и для стран социалистического лагеря. По показателям роста ВВП они еще шли вровень с западным миром. Но перспективы дальнейшего отставания определялись осуществленной на Западе массовым внедрением новых постиндустриальных технологий, приведших к структурным изменениям в экономике. Перед лидерами социалистических государств встал тогда вопрос о выборе модели модернизации. Предстояло создание сложной управленческой системы организации постиндустриального прорыва. Именно к этому процессу еще с конца 1970-х гг. приступили вожди коммунистического Китая.

По более легкому, казалось бы, пути (проторенной дороге) пошли реформаторы в СССР и странах Восточной Европы. Опыт консервативной модернизации по преодолению отставания при переходе к индустриальному обществу совершенно не брался в расчет. Сама возможность использования компонентов такого сценария была идеологически осуждена под лозунгом «тоталитарной экономики». Базовой моделью постиндустриальной модернизации была избрана экономическая система Запада, причем, не в ее современном виде, а в прообразах ранней начальной стадии капиталистического развития. В настоящее время можно уверенно констатировать, что избранная модель не только не способствовала решению новых модернизационных задач, но задала прямо противоположный вектор структурных и качественных модификаций.

Материал подготовлен по монографии "Цивилизационно-ценностные основания экономических решений", автор Дмитрий Поллит


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
5304
22358
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика