Сущность постиндустриальной экономики

Сущность постиндустриальной экономики

Дмитрий Медведев заявил на заседании ХII Международного инвестиционного форума «Сочи-2013», что Россия должна двигаться в сторону  постиндустриальной  экономики, где главной целью является человек. На деле же в масштабах мира проект постиндустриализма, как выясняется, создает целый пакет рисков и угроз устойчивому развитию. К чему он может приводить в масштабах национального государства — рассмотрим на фактическом примере России.

Постиндустриальные тренды и экономический кризис

Постиндустриализм представляет собой эффективную «стратегическую ловушку». Принятие его в качестве ориентира государственного целеполагания в управлении развитием может иметь самые негативные последствия. Де-факто постиндустриализм означает сворачивание отраслей реального производства как фундамента экономики. Что можно возразить по поводу развития услуг связи? От нее действительно зависят перспективы инновационного развития. Но связь без наличия материальных средств связи, соответствующего промышленного производства невозможна.

Например, Китай за 10 лет инвестировал и построил 120 заводов микрополупроводниковой электроники. В России за этот же период в результате монетаристской политики выведено из суверенного оборота 3 трлн долл.

Можно было не один завод построить. Но, кроме еще советских заводов Зеленограда и нескольких закрытых производств, которые и так уже существовали, не построено практически ничего. Особого внимания применительно к идеи перехода к «постиндустриальному государству» заслуживает тема глобальных экономических кризисов. Очередная волна депрессии с 2008 г. поразила мировую экономику. Является ли постиндустриальная «рецептура» развития гарантией предупреждения кризисов развития? Ввиду того, что кризис 2008 г. далеко не первый в мировой истории, исследование целесообразно провести по всей ретроспективе кризисных процессов. Для рассмотрения было взято 28 кризисов двух последних столетий: 1825 г. — Англия; 1836–1837 гг. — Англия, США; 1847 г. — Европа, Северная Америка, Китай; 1857 г. — мировой; 1866 г. — Англия, Франция; 1873 г. — мировой; 1882 г. — Франция, США, Англия; 1890–1893 гг. — мировой; 1900–1903 гг. — мировой; 1907 г. — мировой; 1920 г. — мировой; 1929–1933 гг. — мировой; 1937–1938 гг. — мировой; 1948–1949 гг. — мировой; 1953–1954 гг. — мировой; 1957–1958 гг. — мировой; 1960–1961 гг. — США, Англия, Канада, Япония; 1966–1967 гг. — Западная Европа, Япония; 1973 – 1975 гг. — мировой; 1979–1982 гг. — мировой; 1990–1993 гг. — мировой; 1994–1995 гг. — Мексика, Аргентина; 1997 г. — Восточная Азия; 1998 г. — Россия, некоторые страны Восточной Европы; 1999 г. — Бразилия; 2001–2002 гг. — США, некоторые западные страны; 2001–2002 гг. — Аргентина; 2008–2010 гг. — мировой.

Буквально говорить о теории постиндустриализма применительно к контексту ХIХ-го, да и первой половины ХХ столетия некорректно. Однако переориентация от товарно-производящих отраслей к третичному сектору экономики уже тогда являлась определенным фактом развития. Вывод из проведенного анализа заключается в том, что особенности постиндустриальной экономики не только не выводят из состояния кризиса, но, напротив, являются его стимулятором. В большинстве случаев кризисный процесс начинался именно в сервисном секторе. Распространяющийся по цепочке сбой происходил прежде всего в наиболее связанных с финансовым капиталом отраслях торговой и финансовой деятельности. Всякий раз при выявлении источников кризиса обнаруживается непомерно разросшаяся спекулятивная компонента экономики. В России «инвесторами» в 90 случаях из 100 называют не тех, кто вложил инвестиции в капитальное строительство, создание основных фондов, а спекулянтов от финансовых операций на финансовых рынках и игроков на биржах. Почему-то они именуются «инвесторами».

Начавшись в третичном секторе экономики, кризис далее переходит на сферы реального производства.

Глубина кризисного поражения определялась в исследовании по ситуации именно в этих отраслях. Во всех рассматриваемых кризисах страдала в наибольшей степени сфера промышленности. Показатели ее падения оказывались наивысшими. Напротив, в периоды подъемов самые высокие темпы роста фиксировались также в индустриальном производстве. Это доказывает, что именно с состоянием промышленности (материального производства) связывается, прежде всего, общее экономическое и социальное благополучие. Наглядно выглядит соотнесение экономических кризисов с изменением структуры ВВП у лидера мировой системы капитализма — Соединенных Штатов Америки. Наиболее значительными по своему разрушительному воздействию на американскую экономику стали, как известно, кризисы 1920, 1929–1933, 1957–1958, 1960–1961, 1973–1975, 1979–1982 и 2008–2010 гг. Катастрофой однозначно считается период «Великой депрессии» 1929–1933 гг. Наложение сетки кризисов на динамику удельного веса сферы услуг в американской экономике позволяет увидеть корреспонденцию данных процессов. Кризисные ситуации выражались в падении доли промышленности и росте сервиса. При этом рост совокупного ВВП снижался, указывая тем самым на значение индустриального производства. Наиболее стремительное возрастание удельного веса сервисных отраслей приходится на самый катастрофичный период — «Великую депрессию». Процесс сервисизации прослеживается в американской экономике уже в 1920-е гг. «Великая депрессия» явилась логическим итогом данного тренда переструктуризации экономики. Новый экономический подъем США, напротив, точно совпал с понижением доли сервиса и повышением индустриальной составляющей. Кризис 2008 г., как и кризис 1929 г., разразился после длительного периода относительного роста сервисного компонента американской экономики. Аналогии очевидны.

Закономерности, прослеживаемые в экономике США, подтверждаются и статистическими материалами других стран. Имеются данные Б. Митчелла по доле сферы услуг в ВВП Канады. И вновь периоды кризисов корреспондируют с динамикой сервисизации экономики. Три крупнейших для Канады кризиса — первой половины 1930-х гг., 1957 г. и 1973 г. — точно соотносятся с ростом сервисного компонента. Имеющиеся статистические данные позволяют оценить факторное значение промышленности в подъемах и спадах экономики США. На стадиях падения американского ВВП снижение промышленного производства было наиболее стремительным. Напротив, в фазах подъема прирост в сфере промышленности имел заметно опережающие по отношению к остальной экономике темпы (рис. 1).


Рис. 1 Соотношение динамики роста совокупного ВВП с динамикой роста ВВП в сфере промышленности США (1945–1975 гг.)

Собственно, ничего удивительного в такой закономерности нет. Экономическое благополучие, основанное на паразитических спекулятивных финансовых схемах, устойчивым быть не может. Финансовая пирамида когда-то обязательно разваливается.

Экономическое благополучие может быть устойчивым только на основе материального производства.

И, вероятно, есть предел доли виртуальной экономики, при переходе которого и возникают кризисы. Этот вывод, вообще говоря, требует переосмысления распространенной теории капиталистических кризисов как «кризисов перепроизводства». В свете развиваемого в настоящей работе подхода это скорее кризисы финансовых пирамид, кризисы экономического паразитизма. И возникают они тогда, когда мировые эмитенты либо связанные с ними институты стремятся восстанавливать свои сверхдоходы, которые время от времени снижаются, как в любой пирамиде. Какова тут связь с проблемой постиндустриализма? Она заключается в том, что относительное наращивание в мировом балансе третичного сектора в его финансовой части, увязываемого со скрытой сущностью постиндустриализма, и является одной из основных причин кризисов.

Теория «постиндустриального общества» как «стратегическая ловушка» для России

Когда Д. Белл приступил в 1950-е гг. к разработке термина «постиндустриального общества», немногое, казалось бы, давало к тому основания. Запад испытывал очередной индустриальный подъем. Гонка вооружений обусловливала приоритетность развития ВПК, а он был напрямую связан с соответствующими отраслями промышленности. Белловская проекция "в будущее" не являлась очевидным образом производной от существовавших экономических тенденций. В данном случае важна констатация хронологической последовательности. Вначале выдвигается теория постиндустриализма, и только затем происходит перестроение экономики Запада. Это, может быть, точное предвидение? Но выше было показано, что прогностический потенциал постиндустриальной теории невысок. На самом деле более вероятен проектный его характер. Новой геополитической реальностью в тот период стал распад мировых колониальных систем. На карте мира одно за другим появлялись самоопределившиеся государства. Возникла реальная угроза потери Западом положения мировой метрополии. Именно поэтому на смену традиционному колониализму приходит модернизированная модель неоколониального управления миром. Постиндустриализм и неоколониализм возникли с исторической точностью одновременно. После выдвижения теории постиндустриализма начинается активный процесс вывода

реального промышленного производства в страны третьего мира. Это было необходимо не только с точки зрения дешевизна рабочей силы, но и в геоэкономическом смысле. Выводя индустрию в третий мир, Запад обеспечивал его новую экономическую привязку к неометрополии «золотого миллиарда». Привязку не только экономическую, но и финансовую, через международное долларовое кредитование, в том числе целевое в системе МВФ.

Еще одна скрытая сторона теории «постиндустриального общества» связана с контекстом «холодной войны». Советский Союз делал ставку на развитие индустриального сектора экономики. Индустриализация страны выдвигалась в качестве главной экономической задачи. А вот теория постиндустриализма исходит из иных стратегических структурных ориентиров. Появление теории постиндустриализма совпало по времени с изменением соотношения сил в мировой исторической гонке СССР и США. Советский Союз с начала индустриализационного рывка последовательно догонял Соединенные Штаты по совокупным объемам промышленного производства. К началу 1960-х гг. разрыв стал минимальным. Сохранение существовавших на тот момент течений означало, что СССР в течение десятилетия должен был обойти США. Но в это время (1960-е гг.) происходит отчетливый перелом в ситуации. Темпы промышленного роста в США возрастают, тогда как в СССР (РСФСР) происходит торможение. На постсоветском этапе темпы роста промышленности в России и вовсе приобретают отрицательное значение. США, между тем, продолжают увеличивать объемы промышленного производства. Возможно, этот синхронизм случаен. Но признано, что, например, СОИ (стратегическая оборонная инициатива), как широко распространенная и потому влиятельная информационная концепция, была масштабной дезинформацией, ввергнувшей СССР в избыточные и неоправданные расходы.

Возможно, что в смене экономических стратегий в СССР — РФ идея постиндустриального общества могла сыграть определенную роль.

Далеко не все страны, подобно России, приняли на вооружение концепт постиндустриализма. Более того, один из геоэкономических вызовов современности состоит в явлении «неоиндустриалов». Ряд прежде периферийных стран избрали ориентиром своего развития не сервисизацию, а стратегию ускоренного индустриального роста, на которую в свое время ориентировался СССР. Россия же в ходе своих экономических реформ от нее отказалась.

Деиндустриализация постсоветской России

Распад СССР хронологически совпал с активизацией процесса сервисной трансформации. Доля занятых в сфере услуг резко возросла, тогда как в промышленности и строительстве стремительно снизилась. Прослеживается при этом три различных по своей динамике этапа. В позднесоветский период услуги по занятости населения постепенно догоняют промышленность и в 1980-е гг. получают незначительный перевес. Трансформационный процесс на этом этапе шел постепенно и умеренно. Но уже тогда, начав перестраивать экономику на нефтяной экспортный тип, Советский Союз фактически отошел от необходимого для него нового индустриального рывка, от научно-технической революции и модернизации промышленности.

На втором этапе — в 1990-е гг. — процесс деиндустриализации экономики России приобрел обвальный характер. Это были, по-видимому, самые высокие за всю историю мировой экономики темпы сервисной трансформации. Деиндустриализация 1990-х выразилась даже в некотором повышении удельного веса в структуре занятости сельского и лесного хозяйства. Наступивший в России по формальным имманентным признакам постиндустриализм приобрел вид экономической и социальной архаизации. На третьем этапе — в 2000-е гг. — темпы сервисной трансформации несколько снизились, однако вектор деиндустриализации остался неизменным. По аналогии со сверхтемпами коллективизации 1930-х гг., применительно к 1990-м гг. уместно говорить о сверхтемпах сервисизации экономики. Еще в 1990 г. доля товаров в ВВП России почти вдвое превосходила долю услуг. Не прошло и двух лет, как все принципиально изменилось. Уже в 1992 г. удельный вес услуг стал выше. За два года доля товарного производства снизилась на 14,3%. Новая максимизация доли сервиса приходится на 1998 г. — время дефолта. Показательны изменения, произошедшие в структуре занятости населения (рис. 2).


Рис. 2 Структура занятости в российской экономике, в % к совокупной занятости

Еще в 2000 г. больше всего россиян были трудоустроены в сфере обрабатывающего производства, на второй позиции находилось сельское хозяйство. В 2008 г. первую строчку занимает направление торговли и ремонта.

По доле торговцев и ремонтников Россия превосходит сегодня любую из западных стран.

Помимо обрабатывающего производства и сельского хозяйства, снизили свое значение добыча полезных ископаемых, производство и распределение электроэнергии, газа и воды, даже образование. Наряду со статьей торговли и ремонта возрос удельный вес в структуре занятости в финансовой сфере, в сфере операций с недвижимым имуществом, аренды и предоставления услуг, строительства, гостиниц и ресторанов, транспорта и связи, государственного управления, предоставления коммунальных, социальных и персональных услуг. Россияне стали больше торговать и заниматься финансовыми операциями, но при этом меньше работать в сфере производства реальных товаров в промышленном и аграрном секторах. Повышение доли сервиса в ВВП и структуре занятости социума в условиях фронтального спада ВВП не сопровождалось ростом отраслей услуг в абсолютных показателях. Сокращение базового для экономики сектора материального производства повело к сокращению производных от него отраслей, и в том числе услуг. Это происходило повсюду, за исключением лишь финансового направления. Вошедшее в обиход в постсоветский период широкое понятие «сервис» нивелировало более частную проблему — бытового обслуживания населения. Результатом этой нивелировки явился парадокс разнонаправленной динамики указанных показателей. В то время как финансовые потоки в сфере сервиса устойчиво возрастали, реальные бытовые услуги в общей структуре сервисной деятельности столь же неуклонно сокращались.

Неоиндустриализм как реальный ориентир мирового развития

Концепт о постиндустриальном пути развития выстраивается на «обобщении» мирового опыта, представляемого как универсальная рецептура. России предлагается идти по пути якобы большинства государств мира. Откажемся на время от представлений авторов о существовании кроме фронтальной, еще и вариативной модели развития мира. Предположим, что универсальная модель успешности существует. Но насколько правильно отождествлять этот путь со стратегией постиндустриализма? Проведенный страновый анализ по критерию роста добавленной стоимости в сферах промышленности и услуг позволяет сделать утверждение о современном мейнстриме не постиндустриализма с неоправданно раздутым третичным сектором, а о неоиндустриальном векторе развития современного мира. В большинстве наиболее динамично развивающихся экономик стран мира наблюдается рост добавленной стоимости в секторе индустрии и снижение в секторе услуг (рис. 3)


Рис. 3 Добавленная стоимость в сферах промышленности и услуг по регионам мира, в % от ВВП

Частично наблюдаемый тренд уменьшения в сфере промышленности имеет вполне определенную геоэкономическую локализацию. Наличие его обнаруживается только по трем категориям стран: 1. «Золотомиллиардный» Запад; 2. Тропическая и Экваториальная Африка; 3. Россия. О том, что форсированная сервисизация сопровождается общей деградацией экономики, свидетельствует тенденция наметившегося по ряду постсоветских республик «промышленного отката». Как только экономическое падение прекратилось, перейдя в фазу роста, доля добавленной стоимости сектора промышленности в ВВП соответствующих государств начала возрастать. Чем увереннее восстанавливала свои позиции сфера индустриального производства, тем выше оказывался рост экономики. Напротив, там, где упадок не был остановлен, происходило дальнейшее сокращение сектора промышленности (Молдова, Киргизия, Таджикистан). Следовательно, деиндустриализация 1990-х гг. являлась вовсе не переходом к новому постиндустриальному укладу, а сокращением связанных преимущественно с индустриальным сектором базовых потенциалов постсоветских экономик.

В целом тенденции российского развития в условиях избранной квазипостиндустриальной модели в координатах «улучшение — ухудшение» за 10 лет (2000–2010 гг.) выглядят практически бесспорными. Происходит общее ухудшение многих экономических, социальных, гуманитарных показателей страны.

Кроме роста избыточно замороженных суверенных финансовых средств, докризисного роста поддерживаемого нефтяными экспортными ценами ВВП и внешнеторгового оборота, все остальные показатели ухудшаются или остаются на неприемлемом уровне. Например, количество суицидов падает, но Россия по-прежнему занимает по этому показателю первое место в мире. Вообще говоря, объективно вытекающий из представленной картины тип государственности современной России ближе всего к классическому колониальном типу. Отнесение к подобному типу имеет вполне общепризнанные методологические основания.

Типологизация неоколониальной экономики мировой полупериферии и постиндустриальная анклавизация

Выше было сформулировано представление о том, как соотносится ядро мир-экономики со странами периферии. Было введено понятие неоколониальной системы отношений. В этой связи представляется целесообразным проследить, в чем именно выражается неоколониальность стран периферии как тип национальной экономики, государственного управления, структурных параметров. Существуют классические признаки, которые общепризнаны и присутствуют даже в учебниках при описании стран колониального типа. Какие это признаки? Во-первых, то, что основные, казалось бы, сугубо внутренние инфраструктуры развития стран-колоний оказываются связанными с территориями, находящимися во внешнем мире (с метрополией). Применительно к России эта инфраструктура представляет собой нефтегазовый, сырьевой и металлургический, лесохозяйственный сектора и т. п. Остальная экономика и территория ее размещения стагнируют и архаизируются (машиностроение, приборостроение, электроника, авиастроение, переработка сырья высокой нормы передела, легкая промышленность, даже отчасти оборонная промышленность и т. д.). Эта часть национальной экономики не нужна метрополии, а колониальная патология собственной экономической политики как раз и выражается в том, что она также не интересуется ее развитием. В постсоветский период произошла переориентация России от собственных экономических запросов на обслуживание внешнего потребления.

Сегодня доля торговли в ВВП страны составляет более трети от его общего объема. Достаточно сравнить с Соединенными Штатами Америки, где удельный вес экспорта в валовом внутреннем продукте лишь 11%.

Примерно столько же было в СССР — около 10%. Сейчас же многие российские регионы больше торгуют с иностранными государствами, чем внутри страны. Тарифная политика в грузовых перевозках железнодорожного транспорта настроена на экспортные перевозки, что снижает инвестиционную компоненту тарифа. В целом экспорт из России за прошедшие 20 лет превышает импорт от 1,5 до 3 раз. Были периоды, когда экспорт даже превышал ВВП — из страны вывозилось все, что только можно было вывезти. Образно это можно представить себе как некую контрибуцию в пользу победителя в холодной войне.

Второй признак колониальности — это моноспециализированность экономики. Экономическая устойчивость суверенной страны связана с наличием широкого спектра отраслей. Главным соображением здесь выступает принцип национальной безопасности. В колониях все по-другому. Там получает развитие одна, максимум — две отрасли, наиболее рентабельные с точки зрения взаимодействия с метрополией. Такие отрасли в российском случае известны. Необходимо отметить, что именно в экспортных отраслях государство не регулирует рентабельность. Доходы бюджета страны от сырьевого сектора составляют около половины. В структуре экспорта — более 70%. Уход от такой модели возможен только при сокращении внешнеторгового оборота, увеличении внутреннего спроса, отраслевой диверсификации экономики и ориентации на национальные задачи развития.

Еще один классический признак колониального устройства страны — социальная анклавизация. В колониях существуют, как правило, территориальные анклавы благоденствия, диссонирующие по своей развитости с остальной страной. Эти анклавы связаны с доминирующей отраслью, компрадорской элитой, включенной в международную элитарную сеть. Они «включены» в транснациональные нижние эшелоны «золотого миллиарда». Подобный территориальный анклав относительного благополучия в России представляют собой Москва, часть Тюменской области и Чукотка. Развитость иных регионов страны отличается в десятки и сотни раз. Причем величина разрывов нарастает. В самих регионах есть такие же анклавы развитости на фоне общей умирающей провинции. Как Москва связана с метрополией (западным миром), так и они связаны с Москвой. Их относительное благоденствие определяется включенностью в низовые структуры столичного капитала. Реализуется типичная схема, характерная для колониального устройства.

Следующий и также классический признак колониальной системы — это выстраивание модели управления по принципу «разделяй и властвуй». Этнические группировки и этноплеменные структуры поддерживаются по отношению друг к другу в состоянии перманентного конфликтного напряжения. Эта система характеризуется постоянно существующей вероятностью взорваться. Еще такую модель на современном языке soft-power называют «на грани управляемого хаоса». Сохранение в России несимметричной модели федералистского национально-территориального устройства поддерживает механизм провоцирования этнических конфликтов. Сопутствующим признаком колониального состояния страны является наличие криминальных анклавов. Можно вспомнить Китай в периоды опиумных войн: торговля оружием, наркотиками, людьми. Попытки местных властей провести декриминализацию приводят к жесткой отповеди со стороны метрополии, имеющей свой интерес в криминальных потоках. Такого рода криминализованные территории в Российской Федерации тоже существуют. Например, Чечня, в криминализации которой большую роль сыграл сам федеральный Центр в 1990-е гг., до смены политики в период прихода к власти В. Путина. Известны криминальная водочная индустрия Осетии, криминальная золотодобывающая группировка и т. д.

Таким образом, основные признаки развития современной России совпадают с описанием колониальной модели.

Конечно, нельзя представлять себе дело таким образом, что российская власть совершенно осознанно строит неоколониальную модель страны. Напротив, большие усилия прилагаются в борьбе с нею. Но, если запущен механизм определенной стратегии, связанный с определенной теорией, то он работает сам по себе. Факт остается фактом: Россия все больше отвечает критериям неоколониальной полупериферии. Информационный шум постиндустриализма объективно вносит свой вклад в прикрытие политики деиндустриализации, архаизации и, как видим, и неоколонизации страны. Москва сегодня не просто сервисная столица страны. По аналогии с природой международного отраслевого разделения сверхконцентрация услуг в Москве является оборотной стороной финансового дефицита в провинции. При 7,4% проживающего в столице российского населения Москва потребляет по отдельным видам сервиса более 40% общего объема платных услуг.

Идеология постиндустриализма и национальная безопасность

Принятие постиндустриального развития в реальном государственном управлении влечет за собой угрозы национальной безопасности страны. Основу военно-промышленного комплекса во всех странах составляет, как известно, индустриальное производство. Развитие сервисных отраслей, таких как связь, производно от этого базиса. Государство должно отдавать себе отчет в том, что деиндустриализация объективно ведет к свертыванию сферы науки и производства вооружения. Напротив, при росте промышленного производства растет соответствующими высокими темпами производство военной техники. Развитие оборонной науки, технологий всегда выступает локомотивом научно-технического прогресса. В 1990-е гг. в большинстве стран мира наблюдалось сокращение расходов на оборону как доли ВВП. Вероятно, сказывался эффект окончания холодной войны. Одновременно вновь актуализировалась тема постиндустриального перехода. Но все это ушло в прошлое. Сегодня вновь по наиболее значимым геополитическим субъектам мира (за исключением тех, которые находятся под военным защитным зонтиком других держав) наблюдается рост удельного веса расходов на оборонные нужды.


Рис. 4 Расходы на оборону по ряду стран мира, в % к ВВП

Мир интенсивно вооружается. К чему он готовится? Грянувший в 2008 г. финансовый кризис, по аналогии с прежними кризисными периодами, катализировал дискурс о перспективах новой глобальной войны. Принятие постиндустриалистского общества в этих условиях, мягко говоря, недальновидно.

Фантом «экономики знаний»

Критический взгляд на теорию постиндустриализма кто-то может невольно связывать с сомнениями в отношении "умной экономики", общества знаний. Такого типа экономика и общество входят в структуру постиндустриалистской теории. В действительности никто не против повышения роли знаний. Но производства одних лишь знаний недостаточно. В ведущих странах Запада внутренние расходы на исследования и разработки не достигают и 3% от ВВП. Бесспорно больше, чем в России; но для присвоения соответствующим хозяйственным системам «звания» экономики знания этого явно недостаточно. К тому же за 2000-е гг. эта доля в западных странах повсеместно снизилась. Повышение ее произошло в неоиндустриальных странах Востока. Но в данном случае важно, что принципиального скачка к ведущей роли мыслящей экономике в мире не обнаруживается. Возможность настроить устойчивость национальной экономики только на основании экспорта знаний является иллюзией. В мировом экспорте, так же как и в экспорте стран постиндустриалов, доля интеллектуального продукта на самом деле невелика. По-прежнему в мировой торговле доминируют промышленные товары.

Другое дело, что Запад убедительно лидирует по показателю доли высокотехнологичного товара. Но это преобладание сложилось не сегодня, и удельный вес соответствующего компонента в торговой структуре остается неизменным. Более того, по всем западным странам за период 2000-х гг. этот показатель даже снизился (рис. 5). Какой уж тут постиндустриальный переход!


Рис. 5 Доля высокотехнологичных товаров в структуре экспорта по странам мира

Наступление эры знаний провозглашалось и в 20-е, и в 60-е гг. ушедшего столетия. В 60–70 гг. XIX в. материалистически ориентированная часть российской интеллигенции также провозглашала начало принципиально новой эпохи, в которой сознание человека освобождалось от пут идеалистической метафизики. Лейтмотивом эпохи Просвещения, как известно в истории, также являлось противопоставление наступающей эры разума уходящей эре религиозного доминирования. По большому счету, экономика во все времена была опосредована уровнем знаний. В конкурентной борьбе неизменно выигрывал тот, кто предлагал более технически и технологически совершенный продукт. Создание же такого продукта предполагало определенный познавательный потенциал. Не будет преувеличением сказать, что основания «экономики знаний» определяли еще неолитическую революцию. В этой связи представляется контрпродуктивным гипертрофированное противопоставление современной технологической эпохи предшествующим фазам человеческого развития как отрицание преемствования и непрерывности исторического опыта. Проведенный анализ позволяет квалифицировать теорию постиндустриального общества не только как не вполне достоверную научную теорию. Этот интеллектуальный продукт используется еще и в политических и идеологических целях, наделяется манипулятивными свойствами. Постиндустриальный концепт при его некритическом восприятии вполне может выступать как стратегическая ловушка в управлении развитием. Ряду стран, включая Россию, необходимо уточнить свои подходы к степени императивности этого концепта как основания для государственного управления.

По материалам главы 3.2 монографии "Постиндустриализм. Опыт критического анализа"


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
1014
5419
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика