Ценность труда и мировая экономика

Ценность труда и мировая экономика

По материалам I-ой главы монографии "Цивилизационно-ценностные основания экономических решений"

Проблема труда, очевидно, не ограничена вопросами материального обеспечения трудящихся. Более того, сугубо материализованный подход к трудовой деятельности обрекает экономическую политику в целом на неуспех. Если стимулы к труду исчерпываются доходом, то еще более предпочтительным может оказаться получение дохода и вовсе без трудового напряжения. Потребительская и криминальная мораль подменяют, таким образом, трудовую, что в целом негативно сказывается на состоянии экономической системы. 

  • Во-первых, наряду с материальным стимулированием применяется и идейно-духовная мотивация трудовой деятельности. Для базирующейся на религиозных ценностях традиционной морали труд есть божественная заповедь, процесс сакральный, а в определенных культурах даже ведущий к «богоподобию».
  • Во-вторых, труд выступает в качестве одной из форм общественного служения. Понятие «трудовой подвиг» относится именно к данному аспекту его осмысления. Подвигом вряд ли может быть названа деятельность, определяемая мотивом личного стяжания, а только та, которая осуществляется во имя всего общества. Государство задает формат воплощения общественных функций труда. 
  • В-третьих, через труд, как базовый компонент общественных отношений, осуществляется социальная самореализация человека.

 Критерии признания профессионального или карьерного роста зачастую оказываются более значительными, чем материальное стимулирование. Пример эффективности целенаправленого использования в качестве катализаторов трудовой деятельности психологических установок самореализации являет собой экономическая система Японии. Исходя из признания многофакторной природы мотивировки труда следуют соотносимые с каждым из обозначенных аспектов концепты управленческих решений.

  • Во-первых, разработка комплекса воспитательно-пропагандистских мер по развитию идейных основ трудовой этики (трудовое воспитание, трудовая пропаганда).
  • Во-вторых, установление государственных мобилизационных механизмов реализации трудового общественного долга (общественные работы).
  • В-третьих, совершенствование практики нематериального поощрения, соотносимой с психологическими амбициями человека (механизм устойчивого карьерного роста, коэффициенты профессионализма, почетные звания, награды).

Этическая традиция России предполагала коллективные формы трудовой деятельности. Труд воспринимался в качестве проявления государственного строительства. Нетрудовые люди оценивались в качестве антигосударственного элемента и государственным делом считалось организовать принуждение их к труду. Общинность предопределялась не феодальными пережитками, а суровостью российской природы. Всякий уклоняющийся от труда угрожал бытию всего коллектива, пребывающего в состоянии перманентной борьбы за существование. В настоящее время труд (не только в России, но и в мире) десакрализован. Духовный тип «инвестора» окончательно вытеснен «кредитором». Одна из перспектив качественного экономического подъема видится в реанимации освященных религиозной традицией форм хозяйственной деятельности. Пример такого рода представляет предложенная революцией Мэйдзи синтоизация японской экономики. Наряду с этической, природа труда содержит и эстетическую составляющую. Героизация производственной тематики являлась одним из функциональных назначений соцреализма. При всей справедливости упреков в упрощенчестве, советская художественная культура решала важную общественную миссию создания привлекательного образа человека труда. Госзаказ на пропаганду художественными средствами эстетики труда может рассматриваться как одно из управленческих решений в новой конструируемой экономической политике России.

 Народная афористическая мудрость содержит в своем арсенале двоякий образ трудовой мотивации — «кнутом и пряником». Восток избрал в качестве основного средства «кнут» (государственное принуждение). Запад в своем экономическом развитии сделал ставку на «пряник» (материальное стимулирование). 

Россия, имея в виду ее евразийскую цивилизационную специфику, равнообращенность как к Востоку, так и Западу, может гармонизировать крайности обоих подходов, восстановив двоякую природу трудовой мотивации. Предлагаемая авторами версия экономической политики равно отрицает абсолютизацию и «кнуто-командной» модели коммунистической эпохи, и «прянично-либеральной» системы постсоветского периода. Ее принципиальным подходом, обеспечивающим шансы на долгосрочный успех, является объединение позитивного потенциала обоих мотивационных механизмов. Идейно-духовный ресурс в традиционной теории экономического ресурсообеспечения не рассматривается. В этом заключается ограниченность всего смитовского направления в экономике. Между тем идейная мотивация не раз становилась решающим фактором экономического развития. Либеральный подход, построенный на противопоставлении командной организации труда и его исключительно материальной мотивации, неоправданно упрощает многообразие побудительных мотивов трудовой деятельности. Данный взгляд нашел наиболее последовательное выражение в теории ордолиберализма В. Ойкена, противопоставлявшего друг другу два идеальных типа хозяйственной деятельности — «свободно-рыночный» и «централизованно-управляемый». Вариант, что человек может трудиться, не будучи ни принуждаем государством и ни стимулируем ожидаемыми доходами, попросту не допускался. 

Авторы считают это положение существенным упущением. Между тем вне мировоззренческого (идейно-ценностного) осмысления труд, как исторический феномен, не мог бы состояться. Трудовая деятельность — это прежде всего по своей природе деятельность общественно полезная. При понимании и исполнении этого положения в основах функционирования экономики преодолевается отчуждение человека от труда. В противном случае устанавливается деформированное представление, при котором организационные средства воспринимаются в качестве цели. Ордолибералами были описаны именно отчуждаемые формы трудовой деятельности. Всякий раз при актуализации идейно-духовных мотивов труда соответствующие хозяйственные общности показывали значительно более высокие результаты, чем конкурирующие с ними экономические системы, основанные на материальном стимулировании. С. Хантингтон обращал внимание на произошедший в ХХ в. цивилизационный перелом в мировой экономике. Показательно, что он пришелся именно на 1960-е гг., хронологически совпав с новой фазой разрушения традиционных устоев в западном мире. Практически одновременно, под действием тех же обстоятельств ценностного перелома, на Западе начался процесс снижения рождаемости и демографического угасания.

 Представляется, что введение в стратегию экономического развития России дополнительного ресурса, каковым является идейно-духовный фактор хозяйствования, может стать важнейшим основанием роста российской экономики.

Метафора о трансформации «Третьего Рима» во «Второй Вавилон», имея в виду установившуюся в России в 1990-е гг. парадигму воинствующей безнравственности, не столь далека от действительности. Однако посредством проведенного в Центре специального эксперимента удалось доказать отсутствие фатальной предопределенности духовного вырождения.На основании представленных группой экспертов количественных оценок характеристик событий истории России ХХ столетия по 38 критериям идентификации идейно-духовного состояния была получена достаточно сложная немонотонная кривая. Идейная духовность российского общества имела подъемы и спады, будучи зависима от деятельности государства в вопросах идеологии и национальной (цивилизационной) идентичности. В результате обоснован вывод, что формирование идейно-духовного ресурса можно и должно рассматривать в качестве государственной управленческой задачи. Особого внимания в контексте вопросов формирования экономической политики требует построенная на экспертной сессии зависимость отношения в российском обществе к труду. Характерно, что ее историческая изменчивость в целом совпадает с подъемами и спадами национальной экономики (рис. 1).


Рис. 1 Идейно-духовный фактор в истории России XX столетия и отношение к труду в российском обществе в ХХ в.

 Проведенный эксперимент позволил также ответить на вопрос, какой из двух факторов — идейно-духовные основания или материальное стимулирование имеет более весомое значение для показателей экономического развития в России. Для этого по методике парной корреляции был рассчитан уровень причинно-следственной связи роста валового промышленного производства с материальным уровнем (накопленные блага, определяющие качество жизни человека), идейно-духовной развитостью, а также ценностью труда в общественном сознании. В целях чистоты расчетов был взят временной интервал второй половины XX в. (1946–2000 гг.), исключающий приходящиеся на первую половину форс-мажорные события масштабных войн (1904–1905, 1914–1920, 1941–1945 гг.), революций, когда на показатели экономического развития оказывал воздействие третий — внешний фактор.Полученные результаты с позиций неолиберальной теории выглядят просто обескураживающими.Коэффициент корреляции идейно-духовной развитости общества и роста валового промышленного производства составил +0,59. Еще более весомой оказалась зависимость от фактора ценности труда в общественном сознании (коэффициент корреляции равен +0,69). Полученные данные доказывают значимость для экономики стимулов духовного содержания. А вот суммарный материальный фактор и рост валового промышленного производства находятся в России, судя по результатам проведенного анализа, в состоянии антикорреляции (значение равно – 0,7). Действует, таким образом, хорошо известная на уровне обыденных народных представлений связь, согласно которой чем выше у человека материальный достаток, тем он хуже работает. Материально мотивируемое российское общество имеет отрицательный потенциал по отношению к экономическому развитию. Может быть, это уникальная черта русской национальной ментальности? Возможно. Но отмеченный выше тренд снижения темпов роста ВВП на Западе по мере секуляризации сознания западного человека позволяет предположить универсальный характер данного явления. Для окончательного ответа были бы необходимы такие же исследования по западным странам. В любом случае, чрезвычайно важно, что открывается новый ресурс для интенсификации экономического роста в России.

Ментально-ценностный контекст российской экономики

Существует распространенная точка зрения о несовместимости православной религии с рыночной экономикой. На основании принятия этого, в целом верного тезиса, некоторые либеральные авторы рассматривают восточно-христианскую традицию в качестве препятствия экономическому развитию. Применительно к российской цивилизационной модели корректней было бы сформулировать данную двойственность  в обратном соотношении. Не православие обнаружило свое несоответствие парадигме мирового рынка, а протестантского типа рыночная экономика оказалась чужеродным концептом по отношению к православному типу культуры. Впрочем, не только православие, но и другие традиционные конфессии, как, например, буддизм или ислам, явно чужды ей по своим ценностным параметрам. В традиционной иерархии общественных ценностей труду отводилось сравнительно невысокое, подчиненное положение.

 Соответственно, повышение статуса рынка пропорционально вело к понижению статуса духовных ценностных ориентиров.

 Современные  неолибералы старой школы исходят из аксиомы об экономической безальтернативности рынка. Это неверно. Истории известны многочисленные примеры успешного развития «мир-экономик» в рамках жесткого государственного регулирования и общинно-патерналистской моделей. Наиболее стремительные экономические прорывы в истории России были осуществлены как раз в периоды ослабления рыночных механизмов, возрастания роли государственного сектора. Наблюдается подмена категорий «рыночность» и «трудолюбие». Неоптимальность рынка в православной культуре вовсе не означает отсутствия в ней этики труда. Русское «экономическое чудо» конца XIX в. определялось именно православной культурной парадигмой. И если условием успехов японцев и немцев явилось целенаправленное внешнее инвестирование, то старообрядцы в России действовали вопреки средовой конъюнктуре. Старообрядцы, согласно официальной статистике, составляли к концу XIX в. лишь 1,4% населения Российской империи. В то же время, по некоторым оценкам, они представляли около  60% торгово-промышленного класса и им принадлежало от 64 до 75% всего российского капитала.

 Тот факт, что крупный капитал в императорский период работал на российскую экономику, а не вывозился вовне, во многом обусловливался его старообрядческим происхождением. 

Не только для старообрядчества, но и для паствы Русской православной церкви (РПЦ) прослеживалась закономерность более высокой трудовой активности убежденных адептов православного учения в сравнении с формально верующим и религиозно-безразличным населением. Уровень экономической эффективности монастырских хозяйств в царской России был весьма значительным. В этом смысле светское реформирование, давшее единовременную финансовую выгоду, имело крайне негативные последствия в мегаперспективе. Даже большевики воспроизводили свою экономическую систему в соответствии с архетипом монастырского общежительства.

Еще одним фактором цивилизационной экономической специфики России явились ее особые климатические условия, предопределившие характер трудовой ритмики традиционного крестьянского хозяйства. Европейский работник трудился равнодинамично в течение почти всего года. Сравнительно мягкая европейская зима нивелировала сезонные различия трудовых затрат. Совсем другое дело — контрастный континентальный климат России. Доля труда в летнем бюджете времени русского крестьянина была более чем в 2 раза выше, чем в зимнем. Крестьянское хозяйствование функционировало в режиме календарных рывков. Исследователи, занимающиеся моделированием русского крестьянского мира, пишут о закреплении сезонной ритмики труда в структуре национального менталитета в целом. Весь ход отечественной истории развертывался, по существу, в режиме рывков. Указанная специфика национальной ментальности дает реалистические основания для выработки стратегии форсированных экономических прорывов. Далеко не ко всем мир-экономикам она ментально применима. Однако режим рывков предполагает особый мобилизующий формат управления экономикой. 

Западная модель экономической организации, выражающаяся в равнодинамичной ритмике труда европейца, для России в этом смысле неприемлема. Для нее более подходят приводные ремни государственного участия в рывковой динамике имеющихся трудовых ресурсов. Нужен особый командный импульс, пробуждающий Россию от зимней хозяйственной спячки. Для копирования западной модели капитализма Россия не имеет минимального условия — наличия достаточного числа работодателей. Казалось бы, осуществленный в режиме приватизации процесс первоначального накопления капитала в Российской Федерации завершен. Однако сформировавшийся слой потенциальной буржуазии не привел к активному инвестированию производства. «Денежные люди» в России не обнаруживают стремления к открытию новых рабочих мест, предпочитая расходовать финансовые средства в целях личного потребления. Сохраняющаяся парадигма «спекулятивного капитала» лишает Россию долгосрочной экономической перспективы.

 О снижении ценности труда в современной России свидетельствует крайне низкая, по мировым меркам, статистика лиц, занятых активной трудовой деятельностью.

 Россия по этому показателю отстает от большинства стран Запада. Отставание Российской Федерации в формализованном желании труда прослеживается не только на фоне западных стран, но и бывших советских республик. По коэффициенту экономической активности она занимает среди них предпоследнее место (рис. 2). 


Рис. 2 Уровень экономической активности населения в бывших республиках СССР (16 лет и старше; в %)

К тому же при преобладающем тренде возрастания доли экономически активного населения на постсоветском про3странстве в целом в России она имеет тенденцию к сокращению. О каком развитии национальной экономики может идти речь при банальной утрате желания у значительной части россиян трудиться? Огромные трудовые ресурсы оказываются попросту незадействованы. Экономическая мотивация к труду обнаруживает в российских условиях слабую эффективность. Следовательно, при постановке задачи хозяйственного подъема необходимым представляется включение государственных мобилизационных механизмов организации труда. В приведенной статистике обращает на себя внимание лидерство среднеазиатских республик. Вопреки имеющимся стереотипам Восток постсоветского пространства оказался более экономически активным, чем Запад. Данный феномен объясним более высокой степенью соотнесения организации их экономик с национальной традицией, характеризуемой прежде всего хозяйственным госпатернализмом. Российская позиция аутсайдера по долевому представительству экономически активного населения выглядит особо диссонансно при учете ее лидерства по доле женщин в структуре рабочей силы. По уровню женской экономической активности Россия с показателем 48,3% опережает любую из стран Запада. Для сравнения, в США доля женщин составляет в структуре рабочей силы 46,6%, во Франции — 45,6, в Великобритании — 44,6, в Германии — 44, в Италии — 38,9, в Турции — 26,6%. Таким образом, проблема трудовой мотивации в России прежде всего связана с мужским населением. Данное резюме позволяет утверждать о связи экономического упадка в России с разрушением в идейно-духовном пространстве традиционных социокультурных образов полового разделения труда: мужчина — добытчик, женщина — хранительница очага. Восстановление их предполагает использование в качестве косвенных механизмов управления экономикой государственных программ пропаганды и воспитания. Одной из базовых установок русского национального менталитета являлось неприятие любых форм стяжательства. Индивидуальное материальное богатство вызывало отторжение с позиций понимания социальной справедливости как равенства. Господствовало (и продолжает господствовать) убеждение, что личное обогащение человека в российских условиях не может быть праведным. Если для западного человека деньги, сообразно с афоризмом Б. Франклина, есть «чеканная свобода», то для русского — свобода виделась в обретении независимости от денег. Об укоренившемся в народном сознании неприятии «сребролюбия» свидетельствует ряд пословиц.

«От трудов праведных не наживешь палат каменных»;

«Пусти душу в ад — будешь богат»;

 «Копил, копил, да черта купил!»

В противовес кальвинистской идеи в русской ментальной традиции божьим наказанием считали не бедность, а богатство. Стремление к наживе противоречило представлениям о нравственной чистоте и гармонии. Сложившийся в 1990-е гг. на основании резкого имущественного расслоения межстратовый разрыв материального выражения стилей жизни грозит России, особо учитывая ее ментальную специфику, социальными катаклизмами. Задача их предотвращения связана с развенчанием визуальных образов богатой жизни. Точкой управленческого воздействия в данном случае может стать законодательно определяемое понятие «роскошь», рассматриваемое как провокационный вызов социальной стабильности. Установление повышенного налога на роскошь явится одной из мер практического воплощения данного концепта. Примеры такой политики обнаруживаются в мировом историческом опыте, включая, к примеру, современный Китай, что позволяет отвести возможные обвинения в управленческой экстравагантности.

Мировые экономические тренды и фактор цивилизационной идентичности

Перенос западной модели организации экономики не совпадает с мировыми экономическими трендами. Эпоха однозначного хозяйственного доминирования Запада фактически завершена. Современный Запад пережил смену цивилизационных полюсов. Протестантская трудовая этика в значительной степени исчезла в менталитете западного человека. Этическую обязательность труда вытеснила мораль потребительства. Такого рода трансформации трудовой этики выступали в мировой истории индикатором заката цивилизации. Цивилизационный надлом Запада пришелся на 1960-е гг., когда на волне направленного на высвобождение из-под социального пресса молодежного движения протестантская идея каждодневного стоического труда замещается культом развлечений, кальвинистская бережливость — парадигмой жизни сегодняшним днем. Произошедшие изменения не замедлили сказаться на мировых макроэкономических показателях. Если ранее динамика развития экономики Запада была значительно выше, чем в любых других (за исключением СССР) хозяйственно-культурных сообществах, и этот разрыв устойчиво в течение длительного периода возрастал, то теперь, дистанция стала стремительно сокращаться. Точное хронологическое совпадение ментальной трансформации со сменой мирового тренда геоэкономического распределения сил не могло быть случайным. Оно доказывает существование прямой факторной зависимости между сохранением национальной ценностной традиции и экономическим динамизмом. Пока существование Запада шло в соответствии с парадигмой протестантской цивилизации, для него были характерны опережающие в мировом отношении темпы развития экономики, но, как только произошел разрыв с базовыми цивилизационными ценностями, наметилась тенденция темпового упадка. Характерно, что некоторая динамизация западной экономики в 1980-е гг. («рейганомика», «тэтчеризм») совпала с умеренным консервативным отказом, реабилитацией традиционных добродетелей протестантской культуры. В настоящее время Запад во главе с США остается безусловным экономическим лидером. Но шансы его на сохранение существующей роли при девальвации национальных ценностных традиций труда в долгосрочной перспективе представляются довольно призрачными. На снижение долевого значения западной цивилизации в мировом объеме валового производства обращалось внимание еще С. Хантингтоном.  

Особо наглядно произошедший экономический надлом Запада выглядит на фоне траектории развития экономики Азии.  

В 1820 г. на долю мир-экономики западного сообщества (США, Европа, Австралия, Канада) приходилось 25% мирового национального продукта, тогда как Азия аккумулировала 58%. К середине XX в. пропорции стали прямо противоположными. Запад давал 56% мирового дохода, в то время как Азия — только 19%. Однако после этого направленность экономического распределения сил в мире изменилась. Начало процесса субъектного перераспределения сил в геоэкономике было связано с бурным технологическим развитием Японии, фактически догнавшей США по показателю душевого дохода. Следующим этапом в тренде утраты Западом экономической гегемонии явилось формирование группы стран азиатских новоиндустриалов. Очередной вехой обозначенного процесса стало существенное повышение душевого дохода населения среди арабских нефтеэкспортеров, достигших данного роста посредством перераспределения нефтяной ренты. К началу 1990-х гг. доля Азии в мировом национальном доходе составляла уже 33%, а Запада — 45%. Согласно сделанным в 1997 г., уже после начала «азиатского кризиса», прогнозам Института международного развития Гарвардского университета, по истечении первой четверти XX в. на долю Азии будет приходиться 55–60% общемирового валового национального продукта, тогда как на долю Запада — 20–30%. Особая роль в геэкономике будущего отводится Китаю и Индии. Судя по динамике роста ВВП это уже было вполне очевидно в 1990-е гг., т. е. в то самое время, когда российские реформаторы перенимали менее эффективную в современных условиях модель экономического управления Запада.

 По оценке большинства исследователей, уже за ближайшее десятилетие Китай по абсолютным показателям ВВП сравняется с Соединенными Штатами. Индия за тот же временной интервал фактически догонит Японию. Согласно экспертному заключению специалистов ЦРУ, Китай, достигнув к 2020 г. размера ВВП в 20 трлн долл. превзойдет совокупный объем доходов США (13,5 трлн долл.) и Японии (5,1 трлн долл.). Могут возразить, что азиатский экономический прорыв имеет под собой исключительно демографические основания: сохраняющаяся на Востоке высокая рождаймость на фоне депопуляции западных сообществ. В действительности, доля Азии в распределении рабочей силы в мире хотя и возросла, но не настолько, чтобы быть оцененной в качестве решающего фактора обозначенного тренда. Ее рост, составивший 3,8%, явно отставал от роста азиатских объемов производства в мировой экономике. Следовательно, экономический прорыв Азии имел в своей основе не увеличение численности рабочей силы, а увеличения темпа труда. Об этом свидетельствуют, в частности, пропорции ведущих азиатских геосубъектов — Китая и Индии, взятые по отношению к экономике США не в абсолютных величинах, а в среднедушевых показателях (рис. 3).


Рис. 3 ВВП на душу населения в Китае и Индии по отношению к ВВП на душу населения в США (в %)

 Абсолютизация российскими реформаторами экономической системы Запада, таким образом, не соответствует существующим историческим тенденциям. За эталон была взята исторически отстающая модель, уступающая в настоящее время новому модельному подходу в экономике. Специфика этого подхода определяется сочетанием инновационных технологий с фактором национальной идентичности. Хозяйственная система новых геоэкономических субъектов базируется на принципиально иной, по отношению к нелиберальной идеи, основе. Характерными чертами выдвинутой Востоком экономической альтернативы являются госпатернализм, национальные традиции, общинный корпоративизм, мобилизующая роль государства. Успехи современного Китая есть яркое свидетельство в пользу эффективности альтернативных западной экономических моделей, коррелирующих с цивилизационной парадигмой мир-экономик. Маоистский левый радикализм являлся отступлением от традиционного китайского пути. Таким же спорадическим отклонением от конфуцианско-даосского пути развития Китая была эпоха легистских императоров (именно к наследию Цинь Ши Хуана, как известно, часто апеллировал Мао). Реформы 1980-х гг. ознаменовали возвращение Китая, отвергнувшего как левый радикализм, так и копирование западных экономических моделей, к собственной цивилизационной традиции. Традиционно для экономик стран Востока были присущи доминирующие позиции государства. Вопреки современному либеральному идеомифу о кардинальной экономической реформе в КНР, принципиального разгосударствления там не произошло. В самом деле, в 1994 г. в китайском государственном секторе было занято 18% населения страны, но ведь и к концу жизни Мао Цзе-Дуна этот показатель находился на том же уровне — 19%. Сравнительно невысокие цифры объясняются численным преобладанием в республике сельскохозяйственного населения. Между тем на государственных предприятиях Китая трудится в настоящее время более двух третей городских рабочих. Доля государственной и различных форм коллективной собственности, по данным на 1997 г., в общем объеме промышленной продукции составляла 67%. Откровением для многих российских либералов будет, очевидно, узнать, что современный Китай по-прежнему придерживается принципа монополии внешней торговли. В исключительном вéдении государства находится, например, торговля сырьевыми и топливными ресурсами. В настоящее время 65–70% внешнеторгового оборота страны приходится на долю госсектора. Оставшаяся часть баланса связана главным образом с совместными предприятиями. На долю частных организаций в 1997 г. приходилось лишь 0,3% внешнеторгового оборота страны. 

Если уж китайская экономика основывается на государственнических принципах, то применительно к России, явно уступающей своему южному соседу по природно-климатическому благоприятствованию хозяйственной деятельности, проблема роли государства еще более важна. 

Участие Китая в мировой экономическом обмене также сильно преувеличено. Несмотря на сверхвысокую статистику абсолютных цифр внешнего товарооборота, относительные показатели по отношению к ВВП не столь велики. В 2000 г. экспорт составлял 9,2% ВВП, что ниже соответствующего уровня в считавшемся «закрытым» Советском Союзе. Показательна в этом отношении неудачная попытка ряда за-падных стран 1989 г. по ограничению китайского импорта. Поток инвестиций в экономику КНР структурирован таким образом, что исключает зависимость от Запада. В 1990-е гг. 72,1% всех прямых иностранных инвестиций в Китай приходилось на долю «новых индустриалов» (Гонконга, Тайваня и Сингапура), ареал так называемого «Большого Китая», тогда как доля развитыхм стран Запада в притоке ипотечных инвестиций составляла менее 20% (по сравнению с 1980-ми гг. она сократилась более чем на 10%). Известно также, что значительная часть инвестиций из-за рубежа направляется в КНР китайской диаспорой. Таким образом, оснований полагать, что, начав в 1978 г. экономические реформы, Китай расстался с идеей опоры на собственные силы, не имеется.

В настоящее время выделяются шесть государств, сопоставимых по статусным условиям экономического развития и характеризуемых в качестве «полупериферийных» — Бразилия, Индия, Индонезия, Китай, Мексика, Пакистан. Обладающая значительными людскими ресурсами Нигерия включается в иную категорию — периферийных стран. В отличие от России, все перечисленные государства «шестерки» с той или иной долей успешности и целенаправленности пытаются соотнести стратегию экономического развития с национальной идентичностью (табл. 1).


Табл. 1 

 За соответствующий временной интервал ВВП в России, несмотря на его устойчивый рост в советский период, увеличился только в 2,4 раза. Соотношение статистических показателей по росту ВВП и росту объемов сельскохозяйственного производства указывает на преимущественно индустриальное развитие рассматриваемой группы государств. Однако, в отличие от России (где аграрное производство возросло в 1,3 раза), им удалось осуществить и значительную интенсификацию аграрного сектора экономики, выразившуюся хотя и в отстающем от промышленной сферы, но все же стремительном росте валового продукта. Дефицит иностранных инвестиций в экономику России является еще одним ее разительным отличием от рассматриваемой группы государств. На фоне преобладающего (за исключением Бразилии) повышения долевого участия национальных экономик «шестерки» в мировом экспортном распределении, доля России в нем за последнее 20-летие ХХ в. снизилась в 2,6 раза. Эволюция российской экспортной системы начиная с 1970 х гг. устойчиво изменялась в сторону увеличения сырьевой составляющей. 

В противовес данному тренду, экспортная структура в национально ориентированных государствах «шестерки» трансформировалась в прямо противоположном направлении. 

И это несмотря на то, что сырьевые возможности каждого из них, так же, как и в России, довольно высоки. Проведенный сопоставительный анализ подводит к выводу об исторической бесперспективности складывающейся в Российской Федерации модели экономической системы. Каждая из крупных периферийных стран есть в хозяйственном отношении особая мир-экономика. Данная характеристика не может быть отнесена к более мелким геоэкономическим субъектам, успех которых связан с вхождением в некое, уже существующее мир-экономическое цивилизационное поле, а не с обретением собственной эконом-парадигмы. России по самой своей природе нельзя включаться в какую-либо из мировых экономических систем. Ее путь, как и путь других крупных геоэкономических субъектов незападного мира, заключается в построении собственной цивилизационно адаптированной модели экономики. Вопреки господствующему стереотипу неолиберальной идеологии, исторический тренд развития национальных экономик стран Запада заключался в возрастании в них роли государства. Тезис о снижении его участия в экономической жизни можно квалифицировать в качестве пропагандистского трюка. В действительности, доля государственных расходов в структуре ВВП (ВНП) в интервале с 1913 по 1990 г. возросла по странам в следующих пропорциях: в США — с 6,5 до 36%, в Великобритании — с 10 до 44%, во Франции с 12 до 51,4%, в Германии — с 10 до 43,7%, в Италии с 9,5% до 49,3%.

 Тенденция роста участия государства не изменилась и при переходе западных сообществ в постиндустриальную фазу развития. За последнее 20-летие ХХ в. (1980–1998 гг.) величина государственных расходов в странах-членах ОЭСР возросла в целом с 40,5 до 43,8%. Из них только в Великобритании наблюдалось некоторое ее снижение, тогда как в остальных — устойчивый рост. Например, во Франции она составила к концу столетия 54,3%, а в Швеции — 60,8%.И только Россия, в противовес тренду развития западного мира, инициировала в эти годы процесс разгосударствления экономики. Доля государственных расходов в российском ВВП сократилась за тот же временной интервал с 46–49% до 27,5%. Доказательство исторического существования особой российской «мир-экономики» ставит вопрос определения черт ее актуальной государственно-управленческой реализации. Признание связи успешности хозяйственного функционирования с фактором цивилизационной идентичности определяет выбор экономической стратегии. Однако данная целевая установка нуждается в конкретизации. Необходимо не только ответить на вопрос о специфических чертах российской мир-экономики, но и проверить их на предмет устойчивой хозяйственной макроэффективности. Допустима и оценка от противного, основанная на обнаружении повторяемости факторных рядов кризисности, закономерно проявляющейся при отступлении от модельных принципов функционирования. Ключевой проблемой является определение цивилизационного оптимума российской модели экономического управления.


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
4319
18833
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика