Юрий Бондарев: Жизнь строится на твердых «да» и «нет»

Юрий Бондарев: Жизнь строится на твердых «да» и «нет»

Юрий Васильевич Бондарев — Герой Соцтруда, лауреат Ленинской и двух Государственных премий СССР, ученик Паустовского, писатель-классик, фронтовик, основоположник «лейтенантской прозы», автор пронзительных книг «Горячий снег» и «Батальоны просят огня».

Родился 15 марта 1924 года в Орске Оренбургской обл. Окончил Чкаловское артиллерийское училище и Литературный институт. Награждён орденами Ленина (дважды), Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 2-й степени, «Знак Почета», медалями «За отвагу» (дважды) и др. В 1994 отказался от награждения орденом Дружбы народов в связи с 70-летием, написав в телеграмме Президенту РФ Борису Ельцину: «Сегодня это уже не поможет доброму согласию и дружбе народов нашей великой страны».

Юрий Васильевич живет уединенно, много работает и очень редко публично выступает. Ниже мы собрали подборку видео выступлений и немногочисленных интервью Ю.Бондарева разных лет о смысле жизни, искусства, чувстве Родины.


ЖИЗНЬ СТРОИТСЯ НА ТВЕРДЫХ "ДА" И "НЕТ"

15 марта 2014 г. исполнилось 90 лет Юрию Бондареву. Накануне юбилея писатель поделился с «Культурой» размышлениями о Родине и творчестве.

 Что думаете о последних событиях на Украине?

— Все происходящее очень серьезно и чрезвычайно волнует меня. Украина — неотъемлемая часть России. Этот исторический факт раздражал недругов на протяжении столетий, и сегодня экспансия на Восток вновь переходит в открытую фазу. Несмотря на уверения западных сил о желательном мирном разрешении конфликта, ситуация усугубляется. Появляются жертвы, за которые никто не спешит оправдаться, — значит, эскалация насилия неизбежна.

Ничего нового и непрозрачного в истории нет — подлинные желания проявляются в поступках, действиях, их невозможно прикрыть вежливыми улыбками, которые освоили иные политики.

 Какова, по-Вашему, перспектива развития конфликта?

— Не могу быть пророком, но скажу так:

Янукович самоустранился — не велика потеря. Должно быть, он и Библию не читал, а она обязывает правителей не прикидываться миротворцами, принимать самые решительные меры против зла. Отказ от насилия не имеет ничего общего с христианскими добродетелями: человек имеет право на непротивление злу, но геополитические вопросы рано или поздно решаются оружием. Сейчас идет проверка моральной твердости и дееспособности нашей страны — России важно занять четкую нравственно-политическую позицию и проводить ее в жизнь без мягкотелости и уступок. Нужно научиться обходиться без глаголов будущего времени: переговорим, встретимся, объяснимся... Безответственный либерализм приводит не к победам, а к краху. Жизнь строится на твердых «да» и «нет».

 Вы, фронтовик, наверняка знаете точно: что самое страшное на войне?

— Первая бомбардировка. Пережив ее на передовой, обрел полное спокойствие — так же, как и мои товарищи, призванные почти сплошь из деревень. Кстати, неграмотных среди нас почти не было — в 30-е годы СССР накрыла эпидемия культуры. Повсюду заработали кружки, дома пионеров. Все что-то впитывали, читали Пушкина, Лермонтова, Толстого. Сформировалось, скажу без хвастовства, очень способное поколение, многие могли бы писать. Почти все погибли на войне — выжило три процента мужчин 1924 года рождения. И вот что удивительно — ни одного ненадежного товарища среди сослуживцев я не встретил. Потерял братьев, моя любовь осталась с ними.

Кадр из фильма "Горячий снег"

 На чем держится мир?

— На культуре, образовании, интеллекте.

 Как Вы стали писателем?

— Задумываться о литературной профессии начал еще в школе. На войне относился к событиям, встречам, разговорам с «задней мыслью» — вдруг пригодится? Что-то мерцало в сознании... Первые рассказы стал сочинять, вернувшись с фронта. Поступая в Литинститут, показал секретарю приемной комиссии несколько стихов. Очень умная девица попалась: прочитала, сложила листочки пополам, порвала и бросила в корзину. Сказала: «Юра, забудьте про это!» К счастью, на рассказы обратил внимание Паустовский, зачислил на свой семинар — без экзаменов. Константин Георгиевич занимал в нашей литературе уникальное место. Выделялся стилистикой, выбором героев, внимательной мягкостью к человеку. Во всех жанрах — и романах, и статьях — проявлял себя интеллектуалом высшей пробы. Паустовский всю жизнь помогал мне советами.

 Какую Вашу вещь он ценил больше всего?

— Один из первых рассказов — «Поздним вечером».

 Кого выделяете из писателей-сверстников?

— Виктора Некрасова. «В окопах Сталинграда» сразу приняли и полюбили за правдивую доверительную интонацию. Это фронтовая книга книг — как для Европы на «На Западном фронте без перемен». Мы дружили, не раз общались за рюмкой кофе.

Кадр из фильма "Батальоны просят огня"

 Что для Вас значит слово «литература»?

— Это наука, исследующая человека и мир. Работа над словом, поиски сюжета, конфликтов — суть познание, а не художественное упражнение. Автор познает и воспитывает себя, а затем — читателей. Литературы не существовало бы без памяти и воображения — память хранит историю, воображение дарит фактам художественную ипостась. Сравнивать писательский труд с фотографированием — преступление. Даже талантливый очеркист, не описывающий мир с внешней стороны, а что-то проясняющий в человеке, дает много пищи для ума и сильно воздействует на читателя.

 Роман с кино...

— Случился довольно неожиданно. В 62-м издали и раскупили тираж «Тишины», спустя год книгу экранизировал Владимир Басов. Премьера растянулась: два месяца вокруг кинотеатра «Россия» стояли очереди. Пригласили поработать над «Освобождением» — в мировом прокате эпопею Юрия Озерова посмотрели 350 миллионов зрителей. Труднее всего складывалась судьба картины «Батальоны просят огня» — фильм начинал снимать один режиссер, заканчивал другой... Но работа все-таки состоялась — мне важно было рассказать, как мы форсировали Днепр. Все, что написал, — пропустил через себя, а об оставшемся за скобками говорить не хочу.

Кадр из фильма "Тишина"

 Какие из картин и книг для Вас главные?

— К романам и сценариям отношусь, как к детям, — одинаково. Не умею растолковывать свои произведения. Тот, кто пытается этим заниматься, — не писатель, а дерьмо. Хочешь болтать — ступай на эстраду, а книги пусть сами за себя говорят.


«ПРОГНОЗИРОВАТЬ СУДЬБУ РОДИНЫ — ВСЕ РАВНО, ЧТО ОБЪЯСНЯТЬ ЛЮБОВЬ»

 

Герой Соцтруда, лауреат Ленинской и двух Государственных премий СССР, ученик Паустовского, основоположник «лейтенантской прозы» — даже у малочитающей публики на слуху его «Горячий снег» и «Батальоны просят огня», Юрий Бондарев согласился на большое интервью впервые за много лет. «Культура» побывала на даче писателя в поселке Ватутинки.

Первое, что бросилось в глаза, помимо разноцветных корешков обширной библиотеки и круглого капитанского окна в кабинете, — безукоризненная военная выправка недавно отпраздновавшего 91-й день рождения классика и некоторая старомодная учтивость. Юрий Васильевич до сих пор не садится первым в присутствии дам. «Вы меня извините, если не расслышу вопроса, — предупреждает. — Я артиллерист. С правой стороны пушка стояла, каждый выстрел отдавался в ушах».

Текст: Дарья ЕФРЕМОВА. 16.07.2015

 Недавно Вам вручили Патриаршую премию — за существенный вклад в утверждение духовных и нравственных ценностей в жизни современного человека. Стала ли признательность Церкви неожиданной? 

 

— Рад этой награде. Но главное, конечно, не премия, а Вера. И Церковь, которая собирает народ. Отрадно, заходя в храм, видеть живой интерес людей, чувствовать их желание что-то понять, узнать. Кто-то скажет, это поветрие. Однако, помню, еще в советские годы жил в Москве, на углу Климентовского переулка, а там была, да и сейчас есть церковь. Хорошая церковь, добрая. Она переживала разные времена, но никогда не пустовала. На праздники народ стекался. Мы наблюдали это с женой Валюшей многие годы.

Валентина Бондарева: Патриаршая премия носит имя святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, а они создатели азбуки. Это же слово.

— Умница! Люблю, когда меня дополняют. (Смеется.)

 Вы говорили в одном из интервью: суть литературы — познание. Как относитесь к мнению, что книга должна чему-то учить? Морали, нравственности...

— У нас без литературы не было бы ничего — ни народа, ни государства, ни величайшей в мире Победы. Ведь мы победили не армию — духовное зло. И все же, я говорил об этом, но повторю: стоящий писатель намеренно ничему не учит. Он исследует реальность — и только собственными средствами. Исходит из своего опыта, а не берет напрокат чужие идеи — даже из самых гениальных творений. Роль литературы, как мне кажется, в другом. Она шлифует личность, закладывает базовые представления. Вот в войну я особенно сблизился с деревенскими ребятами — они служили у меня в батарее. И что тогда поразило: общая культура у сельских жителей была не ниже. Говорю не о начитанности и образованности, а о чувстве собственного достоинства, отношении к товарищу, женщине, младшему, природе.

Ну, конечно, мне не приходило в голову расспрашивать их о Декарте или Платоне — они такого не читали. Но знание русской классики, пусть даже какой-то ее части из школьной программы, — одно это уже не позволяет быть невежественным. Достижение государственной политики СССР — всеобуч, но ведь и русской духовности, при всей затасканности понятия, никто не отменял. Знаете, кто самые яркие, живые и колоритные рассказчики? Не писатели и не артисты — жители села. В детстве меня каждое лето вывозили на Урал, в места, где я родился, а там настоящая деревня, потрясающей красоты виды. И вот, у нас собирались гости. Приходил дядя Федя, а с ним толпа знакомых: за столом рассказывали байки, какие-то истории. Настоящая энциклопедия русской жизни.

Кадр из фильма "Горячий снег"

 Сейчас что-то изменилось? Многие говорят о кризисе духовности, о том, что Россия перестает быть самой читающей страной: всем некогда — надо деньги зарабатывать.

— Не то, чтоб люди изменились, возникла мода на сверхпотребление. Но, как показала история цивилизации, пресыщенность не делает нас счастливыми. Сытое ничто достигается сегодня такими катастрофическими утратами, так болезненно и опасно для Земли и человечества, что если это продолжится, Мировой океан превратится в мировую свалку, поля — в пустыни, а люди, если они еще останутся людьми, будут вынуждены ходить в особых скафандрах среди задыхающегося пластмассового мира. Мы не должны стремиться к достижению исключительно материальных благ — понятие благо имеет и более возвышенный смысл, который должен сохранить в человеке все человеческое, не отрывая от породившей его природы, а объединяясь с ней в гармоничном союзе.

Что же до самой читающей страны... К сожалению, в последние годы обозначился провал с классикой, как с советской, так и с русской. Появляются новые имена, их довольно много, но забываются большие писатели — Бунин, Паустовский, Шолохов, Твардовский. Когда встречаюсь с людьми «высокого роста», всегда поднимаю вопрос о положении литературы. Но это ничего не меняет — усилий одного, двух, пяти человек тут явно недостаточно. Хотя все же что-то делается. Слышал хорошие отзывы о вечерах, которые проводит Бюро пропаганды художественной литературы Союза писателей России, в организации и становлении которого я когда-то принимал участие.

 Сейчас нет больших писателей?

— Чувствую себя смущенным, когда говорят: назовите писателя, который сейчас необходим, как когда-то Толстой, Достоевский или Шолохов. Каждый из них — эпоха. И пока ничего похожего, близкого в нашей литературе нет. Но так не будет продолжаться вечно. С другой стороны, нельзя сказать, что скоро возникнет роман, равный «Войне и миру» или «Тихому Дону».

 В эссе «Исследование жизни» Вы писали, что главное в Толстом и Достоевском — правда действительности, хотя суть этих художников и невозможно «одной формулой определить». Кто еще для Вас важен?

— Бунин. Он — всегда мой. Но «главное» в нем нечто другое — жизнь слова. Так описать горе, радость, любовь, страсть, облетающий осенний сад, охоту, золотой блеск воды на балконе — ничего подобного нет у других писателей.

Ему сейчас ставят в вину, что он покинул родину, был антисоветчиком...

— Эти вещи может объяснить только он.

 Вы учились у Паустовского...

— Да, был у него в семинаре. Константин Георгиевич поражал необыкновенной чистотой слова и такой же человеческой чистотой. Преподавателем был очень деликатным — не менторствовал, не давал оценок: не нравится, мол, сцена, сюжет. Говорил только о словах. Свежее ли оно, точное... Он следил за мной, пока я учился, но очень тонко, без мещанского контроля. Паустовский вообще никого не ругал и не нахваливал. Уже потом, после института узнал из его статьи, что он высоко оценил мой рассказ «Поздним вечером» — о сыне врачихи, возвращения которой ребенок очень ждет. Если б Константин Георгиевич сейчас преподавал в Литинституте — вот бы ребятам повезло. Я рассказывал, как поступил? После войны пришел к секретарю приемной комиссии с кучей стихов. Тогда все хотели стать поэтами. Наверное, лавры Симонова не давали покоя. Захожу, сидит очень строгая дама. Классические черты лица, пучок, костюм. Полистала вирши. Приказывает — отвернитесь. Порвала стихи и бросила в урну. Я растерялся, но зачем-то попытался улыбнуться, дурачок. Она говорит: пишите только прозу. Отдал ей рассказы. На следующий день звонок: вы приняты к Паустовскому. Вот так. А дальше учеба шла своим чередом, без приключений.

 Вы создали новый жанр короткой лирико-философской миниатюры «Мгновения». Стали тесны рамки повести, рассказа?

— Как-то во сне, а может быть, в полуяви, при синеватом свете ночника, под мерзлый визг колес поймал себя на мысли, что снова, как в детстве, неистово тороплю время. Вагон трясет, тоскливо: скорей бы домой. И вдруг поразился — ведь мы совсем не осознаем утекающего срока. Прошел день, настал другой, а все, что было, пропало, ушло, стерлось. А сколько было таких дней, сколько в них осталось открытий, людей, чувств, счастливых и грустных мгновений... Мне показалось, что в форме короткой зарисовки проще рассказать об этом глубоко, необычно, откровенно, не стесняясь. Начал писать — жанр потребовал большой работы, усидчивости, напряжения памяти.

 Вам удалось восстановить в памяти подробности давно минувших дней? «Мгновения» вышли в 70-е.

— Не совсем так. Прошлое, настоящее и будущее — все это уже было с человеком. Оно живет в его воображении. Чехов сидит в ялтинском доме, придумывает замечательные рассказы. Но вот придумывает ли? Все, что написал Антон Павлович, он не вспомнил и не сочинил, расхаживая взад-вперед по гостиной, обедая или прерываясь на чай. Это всегда принадлежало ему. Как и любому человеку. Другое дело, такое не всегда легко найти, пребывая в своей естественной повседневной осознанности. Оно идет параллельным обыденной жизни потоком.

 Например?

— Вам снится сон с сюжетом, которого в жизни не было. Мне, например, часто снятся такие сны. Картина, образ, никогда в быту не виденные, повторяются и воспроизводятся всякий раз точно. Эти вещи еще никто не вскрыл, не объяснил — слишком сложно. Поэтому нам и приходится искать смысл жизни, ставить задачи, выводить моралите. В итоге — смысл каждый находит сам. И он не основывается на вековой мудрости, чьем-то «правильном» примере: опыт у каждого свой. Прозрения и открытия — свои. Не лунная ночь это подсказала, не звезды, не мигание огонька в сумерках непроходимого леса. Можно постараться ничего такого не замечать, жить земными заботами: выйти из дома, сесть в машину, поехать на работу. Но что-то другое, высшее, непостижимое есть в нашем существовании.

К осознанию подталкивал тот самый дядя Федя. Велел не засиживаться за взрослым столом. И я выходил во двор, где лаяла собака, и хрюкала свиноматка, и ощущалась свежесть осеннего холодка, а на поредевших клумбах распускались георгины и флоксы — предвестники зябких поздних зорь. А вечерами любил смотреть на небо, где из далеких глубин Галактики, из запредельных высот двигалась за мной добрая, по-летнему нежная звезда...

Кадр из фильма "Тишина"

 Ваши герои живут с Вами? Как бы они себя чувствовали в современном мире?

— Они не живут со мной здесь в Ватутинках, но чувствуют себя прекрасно. Молодые, бесшабашные, они гоняют голубей в одноэтажном Москворечье. Остались в тех временах, когда я ухаживал за Валентиной Никитичной. И тоже интересуются девушками: задиры лазят в окна, кто поскромнее — заходят через дверь, поднимаются по дощатому крыльцу. Тогда Москворечье выглядело совсем не так: деревянные дома, пыльные мостовые, палисадники, ульи. Многие держали пчел. Мои герои возникают в сознании только в этом антураже. А еще они гуляют по улице Горького. Сейчас она как называется?

 Тверская.

— Никак не могу привыкнуть. 

 В годы перестройки Вы сравнили состояние нашего общества с потерявшим управление самолетом. Что с ним теперь — приземлился, упал?

— Он находится в полете.

А когда приземлится?

— Не берусь судить. Прогнозировать судьбу Родины — все равно, что объяснять любовь. Кончилась она или нет — кто ее знает? Существуют вопросы, не нуждающиеся в прямом ответе. Хотя на вашем месте я бы тоже их задавал. Да что там — задавал и на своем, когда, будучи депутатом Верховного Совета, колесил по городам и весям. Догадывался ведь, что не получу ответа, но спрашивал — человеческое любопытство безмерно. Поэтому скажу по-стариковски. Вот вчера наблюдал вечернее небо, пришла Валентина Никитична и стала наблюдать его вместе со мной. Чистота, легкие облака. Потом вдруг буревые тучи откуда-то собрались. Решили вернуться в дом. И тут небо очистилось, пошли дымные борозды, как после самолетов. Откуда взялись полосы — ни один самолет не пролетал. А может, они и были где-то далеко, а борозды ветром принесло. Кто знает, кто может ответить? Бог. Больше никто.


ЮРИЙ БОНДАРЕВ: «УНЫНИЕ — ВЕЛИКИЙ ГРЕХ. НАМ НЕ ХВАТАЕТ ОПТИМИЗМА»

На фото: Ю.В. Бондарев с автором материала, писателем А.Н. Арцибашевым.

Классику современной русской литературы 15 марта 2014 г. исполняется 90 лет. Беседы с Александром Арцибашевым. Специально для Столетия

Человек-легенда! Его книги можно найти в любой библиотеке, как в городе, так и на селе. Участник Великой Отечественной войны, сражавшийся с гитлеровцами под Сталинградом, на Курской дуге, на Украине, в Польше, Чехословакии, он до сих пор в строю, продолжает заниматься творчеством и общественной деятельностью. Поистине народный писатель, воплотивший в себе высокую интеллигентность и простоту обыкновенного русского мужика.

Накануне юбилея Бондарева я приехал к нему на дачу в Ватутинки, и мы долго беседовали о житье-бытье, вспоминая войну, послевоенные годы, а также касаясь нынешних проблем России.

Сидя у рабочего стола, Юрий Васильевич размышлял:

— Русский народ за многие века претерпел столько бед и страданий, что диву даёшься: как выдюжил?

Нигде нет такого числа подвижников и святых. Неслучайно во всём мире смотрят на Россию с надеждой и верой в справедливость и добро. За свою долгую жизнь я побывал во многих странах, встречался с государственными деятелями, писателями, учёными, студентами, крестьянами, рабочими. И всегда ощущал неподдельный интерес к нашей стране. Недругов у России тоже хватает. Как патриот, задаюсь вопросом: где былая мощь СССР? Читаешь газеты: там огромный завод встал, в другом месте фабрику закрыли. Счёт омертвлённых за годы "демократических реформ" предприятий идёт на тысячи. Где работать молодёжи? А почему миллионы гектаров старопахотных земель забросили? Не дело это — закупать за границей продовольствие. Стыдно и обидно. И всё же я по натуре оптимист и уверен, что страна преодолеет трудности и ещё больше укрепит свой авторитет в мире.

— Но пока не можем наладить дружеские отношения даже с соседями, — обострил я разговор. — Недобро косятся на нас в Латвии, Литве, Эстонии, Грузии. А смотрите, что происходит на Украине...

— К сожалению, суверенизация затмила умы многим политикам. Действительно, в ряде бывших братских республик возобладали националистические настроения. Одним махом перерубили деловые и культурные связи. Лучше стало? Отнюдь. Сейчас вот вновь наметились интеграционные процессы в экономике, а дальше, надеюсь, найдутся решения проблем и в других сферах. Сужу по собственному опыту. Я был мальчишкой, когда моего отца направили работать в Ташкент. Помню узбекские кишлаки, хлопковые поля, дехкан. А разве забудешь восточный базар? Это что-то неописуемое! Жили скромно, но дружно. Так же было и в Казахстане, где мы сообща поднимали целинные земли. Первые добровольцы отправились туда в марте 1954 года. То есть шестьдесят лет тому назад. Своеобразный юбилей! Тон во всём задавала молодёжь, одержимая романтикой...

Что касается проблем с Украиной. Русские и украинцы одного корня. Какие могут быть меж нами разногласия? Веками жили в дружбе. И вдруг возник спор — считать ли русский язык наравне с мовой государственным? Половина-то населения Украины — русские.

Теперь вот "западэнцам" захотелось в Евросоюз, а значит и в НАТО. Это неминуемо приведёт к размещению военных баз потенциальных противников под Смоленском и Курском.

Ненависть к «москалям» у «западэнцев», похоже, в крови. Во время войны мне не раз доводилось сталкиваться с бандеровцами.

Помню, перед Карпатами наша артиллерийская колонна продвигалась по глубокому логу. С обеих сторон — горы, заросшие лесом, а над головами — бездонная небесная синь. Красота! И вдруг из-за деревьев — шквальный огонь. Застонали первые раненые. Мы развернули орудия и ударили по сопкам фугасными и осколочными снарядами. Сравняли всё с землёй. После я послал туда своих бойцов — прочесать местность. Никого в живых не нашли... А ещё одна стычка с самостийцами произошла у Каменец-Подольского. Немецкие части выходили тогда из окружения. Наша батарея выдвинулась из города к реке. Поджидали, когда подойдут танки. Вижу, от ближайших домов спускаются трое хлопцев в чёрных куртках. Подошли ближе. Поздоровались. Обыкновенные ребята. Но что-то в выражении их глаз насторожило меня, — вроде чего-то высматривали. Постояли и ушли. А спустя полчаса батарея подверглась обстрелу из прибрежных кустов. Оказалось, там засели бандеровцы. Ну, конечно, открыли ответный огонь. Затем пошли в наступление наши танки...

Бондарев на минуту задумался. Помолчав, продолжил:

— Ненависть и злоба — плохие советчики. Война разделяет людей. В конце концов побеждает разум. Ничто так не сближает народы, как культура. Высший идеал — сама жизнь. Вся русская классика пронизана мыслями о любви и добре. Откуда эти ростки? Прежде всего от воспитания в семье. Часто вспоминаю своих покойных родителей. Они делали всё, чтобы мы росли честными и совестливыми. Отец учил мужественности и стойкости, с мамой связаны сердечность и нежность. Так было и в других семьях. Тем и славилась Россия. Мы воевали с мыслью, что за нами стояла Родина. К сожалению, нравственность сильно пошатнулась. Ныне приоритет отдаётся не духу, а низменным страстишкам. Увы, оказывается, весь народ можно обмануть разглагольствованиями о свободе и демократии.

Не верю в случайности, стараюсь избегать плохих слов. Бывает, скажешь что-то сгоряча, а слово как бы повиснет в воздухе, от него уже не отмахнёшься... Уныние — великий грех. Нам не хватает оптимизма. Часто приглашают на разные встречи. Когда съездишь куда-то, непременно задаёшься вопросом: "А было ли что-то существенное? Почему все разговоры у нас сводятся к пустопорожнему?"

Мир бурлит. Россия сталкивается с новыми вызовами. Как никогда, нужно быть сплочёнными и ставить перед собой высокие цели...

Бондарев не ведет дневниковых записей, считает, что в своих «Мгновениях» он и без того сказал о многом личном. Но в то же время сам очень увлекается чтением дневников знаменитостей. В частности, Льва Николаевича Толстого, Антона Павловича Чехова, Ивана Алексеевича Бунина…

С некоторых пор после встреч с Юрием Васильевичем я стал записывать наши разговоры. В них он как бы «раскрывался», обнажал душу. Листаю старые записи.

30 августа 2006 года.

Приехал в Ватутинки в половине второго пополудни. Шел дождь. Калитка во двор Бондарева была заперта, хотя обычно он заранее ее открывает. Пришлось перелезать через забор. Открыл ворота и поставил машину у флигеля. Юрий Васильевич заметил меня и вышел на крыльцо встречать. Извинился за оплошность. Поднялись на второй этаж в его рабочий кабинет. В комнате было светло, и я мог хорошо рассмотреть лицо писателя. Оно излучало умиротворение, доброту, спокойствие. Проговорили три часа. Он вспомнил о войне, боевых друзьях:

— Попал в самое пекло под Сталинградом. Был помощником командира взвода в звании старший сержант. Два орудия, лошади, ящики со снарядами. В войну выслужиться было непросто. Лейтенанта получил уже после окончания военного училища в Оренбурге. В сорок четвертом году Сталин приказал снять с фронта молодых солдат и направить на учебу. Думали о подготовке новых офицерских кадров. Год проучился. Предлагали поехать на Дальний Восток, но я отказался. Хотелось домой. К тому же давали о себе знать ранение и контузия. Выжил на войне чудом. Были случаи, когда, что называется, смотрел смерти в глаза. Однажды снаряд прямо-таки ввинтился в бруствер прямо передо мной, но почему-то не взорвался. В голове промелькнуло: «Господи, спаси и сохрани!» И уцелел.

А еще как-то угодил под шрапнель. Мой вещмешок разнесло в клочья, а спину задело только по касательной. Значит, Бог и на этот раз помиловал. Вообще-то, говорить долго о войне я не могу. Тяжко…

— Остался ли кто-то живой из ваших фронтовых друзей?

— Нет. Последний умер не так давно…

— А с кем общаетесь?

— Раньше бывал у Виктора Розова, Владимира Тендрякова, композитора Табачникова. Сейчас ни к кому не хожу. Не успеваю принимать гостей. Едут со всей России: писатели, журналисты, учителя, библиотекари, студенты… В часы уединения вспоминаю родное Замоскворечье, родителей. Отец умер в девяносто два года, пережив мать. Судьба у него была тяжелой. После войны по навету его арестовали и осудили на десять лет. Вернулся из лагерей с туберкулезом. Я покупал ему на гонорары от книг дорогие лекарства, но это не помогло. В день похорон смотрел на бескровное чело батяни и удивлялся его преображению. Отец выглядел в гробу как библейский пророк — словно сбросив «маску» перед Всевышним. Во многом именно благодаря ему я и стал писателем…

— А в церковь ходите?

— Редко…

Однажды священник отец Дмитрий Дудко поинтересовался у меня: «Есть ли у вас духовник?» — «Нет, — ответил я. — Так сложилось. Но крещеный и верю в Высший разум…».

15 июня 2008 года.

Троица. Солнечно, тепло. Позвонил Бондареву, поздравил с праздником. Он разбирал архив. Рассказал ему о поездке в Липецкую область, поделился впечатлениями от посещения Ельца, Задонского монастыря. Юрий Васильевич оживился:

— Когда-то давным-давно я проезжал мимо этих чудных городков. Тогда тамошние храмы выглядели уныло. Серые домишки. Разбитые дороги. Русская провинция всегда жила трудно, но именно там сохранялись вековые традиции народа. Детство мое прошло на реке Белой под Уфой. Приезжал туда каждое лето к своему дяде — брату матери. Охотились, рыбачили. Ночные разговоры у костра. Разве это забудешь?

По материнской линии помню деда Иосифа. Он — из глухой деревни. В старости какое-то время жил с нами в Замоскворечье (отделили ему шифоньером уголок), потом переехал к другой дочери — в Перловку. У него было четверо дочерей и сын Федор. Умер в восемьдесят лет. По отцовской линии деда звали Василием. Тот из Оренбуржья. Рано осиротел. Его взял к себе «мальчиком» один из тамошних лавочников. С мачехой жить не пожелал. Потом женился, но прожил недолго: умер, когда моему отцу было всего десять лет…

14 декабря 2008 года.

В преддверии Нового года решил снова навестить Юрия Васильевича. День был наморочный, мглистый. Как всегда, беседовали на мансарде. Из широких окон хорошо просматривался участок со старыми яблонями, лиственницами, елями.

— Год был богатым на шишки, — перехватив мой взгляд, усмехнулся Бондарев: — Не успевали с Валентиной Никитичной собирать и сжигать… Но это мелочи жизни, расскажите-ка лучше о своих новых публикациях.

Я достал три номера «Литературной газеты», в которых были напечатаны мои очерки о положении дел в деревне и глава из романа «Денежкин камень». Он стал читать. Оторвав взгляд от газеты, сухо обронил: — Мне не нравится, когда в тексты вставляют псевдонародные словечки типа «пущай» и тому подобное. Можно спокойно обойтись без них. Великий Шолохов при переиздании «Тихого Дона» очистил роман от «шелухи». И правильно сделал! Произведение от этого только выиграло.

Иной раз задумываюсь: почему у нас за последние двадцать лет не возникло ни одного писателя, о романе которого заговорила бы вся Россия? Или актеров уровня Бабочкина, Ильинского, Царева…

— Вообще упадок в культуре, — согласился я.

— Раньше народ жил скромнее, но все двери в искусство были открыты настежь. Теперь на них пудовые замки. Без денег никуда не суйся! Отсюда — бездуховность, пошлость, цинизм. Появились какие-то мнимые «звезды», раскрученные до небес телевидением и радио. На самом деле — это пустышки. Смотрит на таких мужик и думает: «Выходит, пахать землю и сеять хлеб — последнее дело?» Крестьян обобрали до нитки. Земля в руках олигархов, которым совершенно безразлична судьба руссокй деревни. Горько от всего этого… Странно, что защитников крестьян в писательской среде заметно поубавилось. Давненько не читал в «толстых» журналах очерков о деревне. Правильно делаете, что не бросаете крестьянскую тему. Как говорится, Бог вам в помощь!

31 июля 2011 года.

Разговаривал с Юрием Васильевичем по телефону. Он работал над статьей о засорении русского языка.

— Это очень опасно, когда почти все, начиная от министров и кончая уличными торговцами, употребляют жаргонные словечки: «не парься», «не кати бочку», «достали»… Куда идем? Такого не было даже после войны. Благодарен своей учительнице русского языка Марии Сергеевне Кузовкиной, которая сумела привить любовь к высокому стилю. Читала мои сочинения вслух всему классу. Это окрыляло. И на войне среди боевых товарищей было немало начитанных и культурных людей. Казалось бы, при таком ожесточении откуда такт, сдержанность? А все шло от семьи, воспитания, от самого русского уклада жизни. А что сейчас? Девяносто процентов старшеклассников вообще не воспринимают художественные тексты! В школах отказались от сочинений. Это неправильно. Подобные эксперименты не только во вред культуре, но и государству в целом.

2 октября 2011 года.

Со вчерашнего дня жил ожиданием встречи с Бондаревым. Выкопал у забора с десяток отростков малины и смородины (об этом попросила Валентина Никитична), набрал ведро картошки, свеклы, моркови. Прихватил еще и ягод боярышника (полезно для сердца). В Ватутинках был в два часа пополудни. Юрий Васильевич встретил во дворе. Обрадовался гостинцу от Василия Александровича Стародубцева, передавшему со мной мед в сотах собственной пасеки.

На этот раз Юрий Васильевич вспомнил о годах учебы в Литинституте:

— Курс был почти весь из фронтовиков: Михаил Годенко, Григорий Бакланов, Семен Шуртаков… Руководил Константин Григорьевич Паустовский. Замечательный писатель, человеколюб, тонкий лирик. Меж нами были прекрасные отношения. Частенько гостил у него дома. Жил он бедновато. Подолгу беседовал с ним о жизни, литературе. Кстати, он первым отозвался о моем романе «Тишина», дав ему высокую оценку. Но хватало и завистников. Среди них был, в частности, Бакланов — мастер интриг. Когда вышла повесть «Батальоны просят огня», критик Ошанин дал хорошую рецензию в газете «Правда», но тут же в «Комсомолке» появилась отрицательная. Автор — критик Дедков. Кто дирижировал этим «оркестром», могу только догадываться. Спустя много лет встретил случайно Дедкова в больнице. Он подошел ко мне и попросил извинения за подлую статейку. Спросил его: "Зачем вы это сделали?» В ответ он пролепетал что-то бессвязное, но факт тот, что совесть все эти годы грызла…

О Литинституте вспоминаю с ностальгией. Мы были молоды и жаждали славы. Учили нас прекрасные профессора: Поспелов, Слонимский, Шенгин, Дынник… Я получал Сталинскую стипендию — семьсот рублей. Да еще печатался в «Огоньке», других журналах. На жизнь хватало…

15 января 2012 года.

В обед позвонил Бондареву. Выпало много снега, и мне хотелось узнать, как справились с сугробами. Голос у Юрия Васильевича был бодрый:

— Во дворе разгребли быстро. Намучились с крышей. Она над кабинетом плоская и надо было лезть наверх, чтобы сбросить снег с нее, иначе крыша протекла бы…

— Забирались на такую высоту?

— А что оставалось делать?

— Не верится…

— Ничего, физическая работа полезна для здоровья… Раньше, когда мы жили в Замоскворечье, я любил колоть дрова. Топили печи-голландки. Дом принадлежал конфетной фабрике. На чердаке валялись фантики. У нас было две комнаты. Соседи — люди приезжие. Всего пять квартир. До сих пор перед глазами табличка: «Кузнецкий переулок, дом 4». (До революции он назывался Спасо-Болвановский). Уехали оттуда в конце пятидесятых годов. До горбачевской перестройки дом еще стоял на месте, а потом снесли. Жаль.

30 января 2012 года.

Снова встреча в Ватутинках. Крепкий мороз. В кабинете у Юрия Васильевича прохладно. Заговорили о русском народе.

— Почему русских нигде не любят? — спросил я напрямки Бондарева. Он задумался. Чуть помедлив, сказал: — Этот вопрос мы обсуждали еще с покойным отцом. Главное — зависть. Огромная страна. Несметные природные богатства. Православная вера. Великая культура. Русские выиграли не одну войну, первыми полетели в космос. А какие у нас красивые женщины! Неслучайно нашими писателями создано столько чистых и возвышенных женских образов. Так же, как и в живописи, музыке. Но нельзя умалчивать и о темных сторонах русской жизни: рознях князей, предательствах бояр, дворцовых заговорах, крепостном праве, произволе помещиков, повальном пьянстве, гражданской войне, расказачивании, раскулачивании, государственном перевороте 1991 года, расстреле Верховного Совета… Есть над чем задуматься…

Почитайте повести Ивана Алексеевича Бунина: «Деревня», «Суходол», «Жизнь Арсеньева». Там много любопытных мыслей о русском народе, обычаях, нравах. Отнюдь не лестных. Но Бунин был и остался самым русским из всех русских писателей. Он искренне любил Россию и тосковал о ней на чужбине...

8 февраля 2012 года.

Дачный телефон Бондарева молчал. Позвонил по московскому номеру. Трубку сняла Валентина Никитична. Оказывается, приезжали на прием к врачу в поликлинику. Подозвала Юрия Васильевича.

— Смотрели по телевизору сериал о маршале Жукове. Двойственное чувство: хорошо, что вспомнили о великом полководце, но почему-то сделали акцент на его женах — в ущерб военным заслугам. Я был знаком с Георгием Константиновичем. Бывал у него и в квартире, и на даче. Он любил мои книги «Тишина», «Батальоны просят огня», «Горячий снег». Впрочем, как и фильмы, снятые по этим произведениям. Не высказывал никаких замечаний. Помню, приехал к нему, сидим в беседке. Жена принесла крепкий кофе. Познакомился с ней. Очень приятная женщина! Говорю маршалу: «Давайте, Георгий Константинович, погуляем». — «Нет, лучше посидим, — возразил он: — Сердечко что-то прижимает…» Говорили довольно долго. Подарил мне свои воспоминания в трех томах, где уже не было похвал генсеку Брежневу…

Встречался в «Литературной газете» и с маршалом Чуйковым. Нас связывала Сталинградская битва. Василий Иванович также хорошо отзывался о моих вещах. Был я знаком и с маршалом Иваном Степановичем Коневым.

Темы войны не отпускают ни на минуту. Недавно вот из-под пера вышло еще одно «Мгновение». О чем написал? Вспомнился госпиталь под Житомиром. Мы тогда вырывались из окружения и меня ранило в левую руку. Рана сквозная, пуля задела кость. Боль страшенная. Сидим с бойцами на крыльце. Райский парк. Говорим о женщинах, любви. Что за ребята? Один связист, другой — пулеметчик, третий — из разведроты. Надо было видеть горящие глаза! Помню только отдельные слова, голоса, звуки — словно голубые лучики пробиваются из небытия. Хорошо было на душе! Вскоре все разъехались по своим частям и больше мы не встречались, но разговор тот навсегда остался в памяти у каждого.

Из военных писателей выделял Виктора Некрасова, Константина Воробьева, Василя Быкова.

Переписывались. Жаль, два письма Некрасова затерялись — положил их в газету и, видимо, случайно выбросил. Виктор был открытым, искренним, душевным человеком. За это его и любил. И с Костей дружили. Ценил его талант. Хорошо писал о войне и Быков.

26 февраля 2012 года.

 

Прощеное воскресение. Позвонил Юрию Васильевичу и попросил простить, если сделал что-то не так.

— Бог простит, — ответил он. — И вы меня простите… Сижу вот один и размышляю о смысле жизни. Что есть человек? Что есть мозг? Что есть эмоции, любовь? Много вокруг непознанного. В молодости поражался суждениям своих дочерей-малышек, теперь с любопытством присматриваюсь к правнуку Юре и правнучке Лизе. Мальчик с первых месяцев поет (будет вторым Шаляпиным), девочка произносит во сне фразы на английском языке (отец — дипломат). Забавные малыши…

А грустно оттого, что не стали прилетать на участок птицы. Кормушка полная. Не вижу нынче и белок. Куда подевались?

По-прежнему занимаюсь разбором архива. Нахожу какие-то ненапечатанные статьи, «Мгновения». Недавно наткнулся на статью к юбилею Анатолия Софронова. Он относился ко мне по-дружески. В «Огоньке», редактируемом им, печатались мои вещи: «Горячий снег», «Берег», «Игра»… Человек был широкой души. Его тоже травили в прессе, но умел выворачиваться из самых трудных ситуаций…

13 мая 2012 года.

Позвонил Бондареву в семь часов вечера. Обычно после обеда он отдыхает, читая книги.

— Только что перелистнул последнюю страничку воспоминаний певца Александра Вертинского, — сказал Юрий Васильевич. — Очень любопытное издание. Речь в основном о жизни в эмиграции. Пожалуй, посильней, нежели у Алексея Толстого. Дневниковые записи, письма друзьям и знакомым. Правдивые, искренние. Он одним из первых вернулся в Россию. Сам сочинял стихи к своим песням и пел замечательно! Я любил его слушать, был на первом концерте в Москве. Зал принимал восторженно…

А еще последнюю неделю просматривал альбомы великих художников: Валентина Серова, Василия Сурикова, Ильи Репина, Бориса Кустодиева, Алексея Саврасова… Живопись — это моя страсть!

Ну и, конечно, работаю за столом. Готовлю к изданию новую книгу «Мгновения».

20 мая 2012 года.

Гуляли с Юрием Васильевичем по тропке вокруг дома. День был блеклый, наморочный. Это его обычный маршрут. За ворота почти не выходит, чтобы не дышать гарью от машин. По ту сторону забора — матерый лес. Тишина. Заговорили об интеллигенции.

— Порядочный человек ныне редкость, — вздохнул всей грудью Бондарев: — Где они, истинные интеллигенты? Кто проявил себя, как патриот? Большинство предпочитают держаться в тени, помалкивать. Приспособленцы были всегда, но чтобы так заискивать перед высокими чиновниками, как это делают некоторые знаменитости из числа ученых, артистов, художников, музыкантов, писателей — тут надо обладать особым «даром» продажничества. От жизни, действительности ведь никуда не скроешься. Народ живет плохо: низкие пенсии, безработица, дороговизна. Нельзя молчать. Давненько не читал романов типа "Дни Турбиных» Михаила Булгакова. А хотелось бы. Увы, все — мелкотемье…

— Почему ушли с поста председателя Союза писателей России? Тогда Вам было всего семьдесят лет. Могли бы еще поработать.

— Долго раздумывал над этим.

После расстрела «Белого дома» Россия стала совершенно другой. Что-то надломилось в народе.

Поменялась обстановка и в Союзе писателей. Меня стали уговаривать освободить место для молодых. Состоялся съезд писателей. Увидел, кто есть кто. Горько сейчас об этом вспоминать. Выступающие нажимали на сознательность: дескать, у вас есть имя, квартира, дача — работайте себе в тишине и покое, а руководство передайте более энергичному человеку. В качестве преемников назывались разные фигуры. Упираться было глупо… К сожалению, авторитет Союза писателей России после моего ухода не очень-то вырос. Причин тому немало. Считаю, что председатель все-таки должен быть вхож в кабинеты высоких чиновников. Иначе многих проблем не решить. В свое время я встречался со всеми министрами культуры. В частности, с Екатериной Алексеевной Фурцевой. Говорили о прозе, поэзии, драматургии. Не буду скрывать: иногда — за коньячком. Бывало, приговаривала: «Прошу вас не скромничать…» Что в этом предосудительного? Личные дружеские взаимоотношения с сильными мира сего — только на пользу делу.

6 января 2013 года.

Рождественский сочельник. Поздно вечером неожиданный звонок из Ватутинок. Взволнованный голос Юрия Васильевича:

— С наступающим Рождеством Христовым!

Смотрел по телевизору чудный фильм «Инокиня»! Какие просветленные лица монахинь! Хоть целуй всем руки. Растрогался до слез. Губы шептали: «Господи, помилуй нас и прости…» Мы, русские люди, заслуживаем прощения, ибо прошли неимоверные страдания.

Говорю о всей России. Сразу захотелось перечитать Ивана Шмелева «Лето Господне»…

— А я, Юрий Васильевич, собираюсь пойти в церковь Воскресения на Успенском вражке, где вы крестились. Помолюсь за вас и ваших близких.

— Спасибо. Обнимаю по-солдатски…

28 апреля 2013 года.

Вербное воскресение. Погода слякотная. Вернулся с дачи и тотчас набрал номер телефона Бондарева.

— Чувствую себя скверно, — пожаловался Юрий Васильевич. — Плохой сон, недомогание. Где-то подхватил вирус. На состояние влияют и перепады давления. Утром долго лежал в постели. Потом встал, выглянул в окно: «Что такое?» В конце участка лощину затопило талой водой, и там было какое-то шевеление. Взял в руки бинокль. Глазам своим не поверил: в воде плавали красавец–селезень и чудная уточка! Душу захлестнули восторженные чувства: Господи, что привело птиц к нам? Может, спасались от кого-то? Никуда не улетают, выходят на бережок, копаются в земле. Загадка природы. С нетерпением по весне жду и прилета журавлей. Обычно стая делает круг над Десной и снижается. Потом — вновь выстраивается в клин и берет курс на север. Так каждый год. А тут пожаловали уточки…

Вода почему-то всегда притягивала меня. Восхищался Волгой, Камой, Обью, Енисеем, Леной, Амуром… Любил бывать на озерах, малых реках. Отсюда и страсть к рыбалке, охоте. У меня была отличная двустволка. Ищу ее и не могу найти. Возможно, лежит где-то в кладовке.Теперь уже не до охоты… А еще сожалею о потерянном ножике, подаренном дядей Федором. С этим ножиком я охранял свою голубятню в Замоскворечье. Однажды воры все-таки залезли в нее и унесли аж двадцать пять сизарей! Вот наревелся-то! Птицы стоили дорого. Скажем, красный панцирный — сто рублей. Большие деньги по тем временам. После этого случая отец сказал: «Хватит! Кончай с этим делом!» Пришлось подчиниться. Хотя пара голубей вскоре вернулась. Кажется, подарил их кому-то…

2 июня 2013 года.

Приехал в Ватутинки со своей новой книгой очерков о деревне «Горькое жито». Бондарев полистал ее и сказал:

— Более подходящее название было бы — «Горькое житие». И что это очерки, тоже необязательно было указывать. Просто — рассказы. Колоссальный труд! Будь моя воля, я бы вручил эту книгу всем губернаторам, чтобы прониклись крестьянской болью. Сейчас нужно бросить все силы на возрождение сельского хозяйства. От этого зависит здоровье нации…

Показал Юрию Васильевичу медную монетку, найденную на своем огороде после проливного дождя. Хорошо читалось: «Две копейки. 1893 год». Пояснил:

— Монета дорога мне тем, что мой дед, Василий Александрович, родился как раз в этом году.

— Считайте, что от него и послание, — заключил Бондарев. — Это прекрасно: хранить память о родовых корнях! Слыхал, что сейчас молодежь увлеклась «родовыми поместьями». Молодые семьи переселяются в сельскую местность, берут землю, покупают скот. Может что-то изменится к лучшему. А пока «плюсов» в жизни не вижу…

29 сентября 2013 года.

Всю неделю у Бондаревых гостили маленькие правнуки. Знал об этом и не беспокоил писателя. Позвонил только сегодня. Голос Юрия Васильевича был взволнованным:

— Наслаждался общением с малышами. Елизавете уже пять лет, а Юре — всего два. Неразлучные. Шалят, как могут шалить дети. Оба очень забавные. Поднимаются по лестнице ко мне с помощью рук, а спускаются, пятясь задом. Говорю Юре: «Иди, позови Лизавету». Бежит к ней, тянет за подол платья. Утром, когда я писал, все крутились вокруг стола. Показывают на лист бумаги: — «Что это?» Объясняю: «Странички, из которых будет книжка». Кивают понятливо головами. Лизе понравилась статуэтка: «Что это?» Опять рассказываю. Отыскали коробку со старыми ручными часами. Долго рассматривали незнакомые вещи. Так интересно с ними, поведение их так таинственно, что не нахожу слов, чтобы передать свой восторг…

Получил письмо из Министерства культуры. Хотят снять новый фильм по повести «Горячий снег». Зачем? Прежний-то был принят зрителями на «ура». До сих пор смотрят ленту с большим интересом. Что можно сказать нового о Сталинградской битве?

*

Непостижимо: о существовании великого русского писателя-фронтовика власти вроде как забыли! Живет себе тихонько в уединении и пускай, мол, молча доживает век. Уж очень Бондарев неудобен: говорит жгучую правду, неподкупен. Липовые звезды меркнут перед талантом классика мировой литературы. Рядом-то некого поставить. Его книги переведены на 85 языков.

На Западе прекрасно понимают, какой это мощный писатель. Но в шорт-листы Нобелевского комитета, отбирающего очередных лауреатов на премию в области литературы, фамилию Бондарева никогда не вносили. И вряд ли внесут.

— Последняя страница не дописана, — смотрит на меня с улыбкой Юрий Васильевич. — Она еще чиста. Хочется еще что-то сказать о нашем непростом времени, где слишком много лжи, боли, неразрешенных конфликтов. Я реалист и следую правде жизни. Каждый мой роман — познание какой-то тайны. Был ли я прав — рассудит время...


ЮРИЙ БОНДАРЕВ О СМЫСЛЕ ИСКУССТВА

 

2013-05-17. Русская Книга

Перу Юрия Бондарева принадлежат такие шедевры, как «Батальоны просят огня», «Горячий снег», «Последние залпы», и многие другие. На исходе века автор создал произведения, посвящённые осмыслению нравственных проблем отечественной интеллигенции, — романы «Искушение», «Непротивление», «Бермудский треугольник». В настоящее время, несмотря на солидный возраст, писатель в прошлом году отметил 85-летний юбилей, он активно участвует в жизни общества, пишет и размышляет о судьбе России. В 2013 году вышло полное собрание литературно-философских эссе «Мгновения», которые Бондарев создаёт не одно десятилетие.

— Юрий Васильевич, во время Великой Отечественной войны многие национальности Европы и России сплотились, чтобы победить фашизм. Что вы сегодня думаете о национальном самосознании в России и в мире?

— Культура России не прошла мимо прошлых эпох, острых политических катаклизмов, бед и обретений. Наоборот, она усвоила, использовала неизменные закономерности моральных истоков, общечеловеческие аксиомы в движении к высшей истине, к справедливости, доверчивее всего приближаясь к мысли, что над каждым из нас звёздное небо, а в груди — нравственный закон.

И, наверное, не один я часто думаю: «соотечественник» — «соевропеец»? Нет ли в этом вопросе иррационального противоречия между Востоком и Западом? И тут же начинаю вспоминать мысли замечательного немецкого писателя Томаса Манна, который признавался, что чувствует себя чем-то очень немецким, хотя в литературном отношении находится под интернациональным влиянием, в плане же личном — неинтернациональным донельзя. Другой немецкий писатель утверждал, что в культуре немца четыре пятых — это европейское достояние, что единство европейского мира легко почувствовать в Азии или в Африке.

И, наконец, приходит на память высказывание англо-канадского писателя Хью Гарнера о том, что Канада всегда была адом для литераторов; ему постоянно приходилось и приходится боязливо отступать перед рекламной популярностью английских и американских авторов. Канадские редакторы и издатели убеждены в превосходстве англичан и американцев в настоящем и в будущем. Да, у такого национализма действительно глубокие корни.

— Как вы определяете жизнь в её взаимосвязи с литературой?

— Сумма непредвиденных случайностей, важных и мелких событий, общественных явлений, внезапных природных стихий, ожидаемых и миновавших нас катастроф, затем как бы короткая радостная облегчённость и успокоение составляют загадочную, никем до конца не познанную человеческую жизнь. Память и воображение рождают литературу, рискую сказать — вторую действительность.

Как в жизни, так и в душе литературы бывает солнечное утро, но почасту её (душу) терзает ненастье. Не горит ли в ней мрачный огонь? Не злонамеренно ли его пламя, если оно пожирает совесть? Не свернул ли Сатана грешникам и завистникам шею, и они будто бы идут вперёд, а смотрят вкось и назад, видя мир в злобном, лживом перекосе? И всё-таки как бы ни была оболгана культура, надобно здраво верить, что «будет свет, и бысть свет».

— Что вы думаете о национальном в литературе?

— В годину смуты и недоброго хаоса в искусстве следует брать в советники мужество и волю, чтобы сохранить святую чистоту и достоинство своей культуры. В Российской Федерации пишут на 42 языках, в Советском Союзе было 300 народностей, и каждая являла собой самоценность. Рядом с крупными именами русских авторов равно стояли писатели из национальных республик, объединённые талантом. За короткий исторический срок возникла единая, неделимая, многонациональная и многообразная литература, способная украсить любую художественную словесность мира независимо от того, в какой ряд сообразят поставить её риторико-прагматические теоретики — в национальный либо интернациональный.

В нашем сознании — мы это хорошо знаем — неповторимый Гомер неотделим от Древней Эллады; Стендаль, Флобер и Мопассан — от Франции; Бернард Шоу — от Англии; Марк Твен, Драйзер, Хемингуэй — от Америки; Толстой, Чехов, Шолохов, Бунин — от России; Шевченко — от Украины; Янка Купала — от Белоруссии; Туманян — от Армении; Шота Руставели — от Грузии; Ян Райнис — от Латвии... Эти художники, верные глубинному философскому осмыслению жизни, выразили время и национально-интернациональные качества собственного народа.

— В чём для вас смысл искусства?

— Всё прочнее убеждаюсь, что смысл искусства в том, что оно пытается открыть извечную тайну Бытия и человека. Как инструмент в серьёзном произведении должны присутствовать две вещи, несущие мысли и чувства, — интрига и интерес. Если данным ему талантом художник приоткрывает занавес хотя бы маленькой тайны, — это знак интриги. Если он погружается в жизнь решительнее, резче, глубже, вот тут уже появляется интерес. Стало быть, интрига должна перерастать в интерес самого автора и читателя. Это неразделимо. И возникает страстное желание раздвинуть занавес шире — и узнать, и познать. Вы помните тайну улыбки Моны Лизы? Или взгляд матери на ребёнка в прекрасной картине русского классика живописи Аркадия Пластова «Мама»?

В майские дни торжества нашей высочайшей Победы мне не раз приходила навязчивая мысль: что мы чувствуем перед братской могилой солдат-сотоварищей и могилой одного человека, погибшего среди огромного поля России? Здесь недостаточно одного сострадания. Здесь уже властвуют вопросы о верности, судьбе и вечности. Искусством занимаются по духовным законам неисчерпаемого интереса к человеку и тому миру, в котором живёт, страдает и не так часто бывает счастлив он. Кто-то из западных писателей на международной дискуссии в Берлине спорил со мной, доказывая, что слова о роли человека обретают смысл, когда его с головой погружают в иронию, так как развлечение и скука ежевечерне борются между собой, вытесняя думы о недостигаемых звёздах.

Поэтому, мол, только разрушение любимых героев, правил и стилей классики приводит к большому искусству, а вопрос мировоззрения не имеет никакого отношения к качеству произведений.

В Америке же нобелевский лауреат прозаик Сол Беллоу на встрече со мной сказал с подчёркнутой искренностью: «Если читатель считает, что он (Беллоу) потерял разум, то я с этим абсолютно согласен. Писатели должны указывать на смутность чувств в нашем подсознании, а не на реальность, потому что реальность — ложь, так как лжив и человек».

— Что вы скажете о светлой и тёмной доминантах в творчестве?

— Нет смысла повторяться и поднимать умственную пыль вокруг истины и лжи, спорить, что есть писатели, которые патологически ищут и видят только сумеречное и чёрное в общении людей, а иные ищут и видят в человеке лишь обнадёживающее светлое. Тут господствует надежда. Как говорится, свет и тьма, добро и зло — вечные противоположности земной сущности: и то, и другое — «предметы литературы». Равнодушие и тупое безразличие — недруги правды; даже сумрачные раздумья не свойственны им.

В природе существует неисчислимое количество переходов от светлого к тёмному. Красками художник может изобразить до четырёхсот отличий и оттенков. Кроме того, нельзя изобразить реальный цвет солнца — ослепнешь, глядя на него. Можно достигнуть неземной красоты в описании любви, но порой это недостижимо в изображении природы. Мы, очевидно, не полностью ощущаем, что красный и чёрный цвета — самые главные, самые интенсивные цвета в жизненном пространстве.

— И каким же образом работают эти цвета?

— Художественная интеллигенция всего мира постоянно находится в этих двух цветах, которые и разделяют, и объединяют её.

Слова Иоанна Богослова «Поступающий по правде идёт к свету» подтверждают, что прочность самой крепкой морали зависит от самого слабого звена, коли заменяется цвет.  Интеллигенция, к которой, вероятно, принадлежу я, считает, что возрождение, обновление и спасение России, то есть премудрый порядок, может быть там, где пребывает народное правление. Мы не запамятовали, что шли к социалистической цивилизации, а значит, к чистой истине, имя которой — социальная справедливость. Недруги вожделеют раздавить Россию, как стекло, каблуком, для иных американо-европейских политиков загадочная, непредсказуемая Россия и «варвароподобные русские» в крайней степени опасны, коварны и — не европейцы. В то же время заметно тлеющий, конфетно-рекламный со всем своим внешним фальшивым комфортом Запад давненько уступил традиционно влиятельное место мощному Китаю, при этом включив в параметры жизни многие социальные достижения России.

— Интересно, как вы воспринимаете тенденции современного модерна?

— Что касается искусства, особенно западного модерна, то знакомство с ним подсказывает определить его как вербосонию, а именно звучащую нелепость разноприродной «конкретной поэзии»: стул есть стул, любовь есть секс... Поэзия в духовной прелести божественного назначения утратила поэзию. К этому грустному наблюдению надобно добавить, что каждая четвёртая книга, выпущенная в США, — зачастую внелитературное явление. Вообще нынешнюю литературу можно сравнить с архитектурой, в которой безоглядно разрушаются замечательные памятники зодчества и утверждается бесстилевой стиль казарменных коробок, тоскливый одноликий стиль бетона, стекла, дылдообразных круглых башен — стиль, возникший вследствие ленивого воображения архитекторов или попросту отсутствия у них творческой дерзости.

— Что вы в целом думаете о современной русской литературе?

— Если вглядеться с пристальным вниманием в родную литературу, то вряд ли охватит восторг от её явного потускнения за последние двадцать лет. От тоскливого отсутствия серьёзных романов, похоже, закончивших взлёт в 1985 году и растерявших всё естественное, горькое и радостное, предельно жизненное, яркое, сильное, что составляло славу её и любовь читателей в нашем отечестве и далеко от него. Мы утратили читателей, мы потеряли славу самой читающей страны. Мы теперь не вправе убеждённо назвать Россию хорошо просвещённой и образованной страной, что в оценке истории значительнее и выше экономики. И это грозит общей отсталостью и оглуплением русского народа.

— Как бы вы оценили политическую и экономическую ситуацию в России последних десятилетий?

— Разборный 2013 год, точнее, отвратительное время расчленения писательского имущества, и октябрь расстрельного 93-го разъединил интеллигенцию, ясно выказав лица противостоящих сторон, строй их мыслей, веру и неверие в аксиомную силу справедливости. Но, несмотря на разномыслие конфликтующих сторон, страстно хотелось бы убедиться, что творческий человек не двоичен в позиции моральных правил, что литература не мания grandiosa, не клиника самолюбий, зависти и вражды и не суета сует. Нет, пожалуй, надобности напоминать имена известных боевитых «интеллектуалов», чрезвычайно неприятно выглядевших то ли озлобленными пророками, сверх меры громкоголосыми в непрерывном возбуждении от эпидемии корыстолюбия, то ли похожих на изваянные из гипса скульптурные фигуры в цезарском наряде после завоёванной потом, кровью и страданиями долгожданной свободы. Свобода эта оказалась разнозначна и без края многозначна в безнравственных заявлениях, опрокидывая в ямы клеветы и оговора величайшую державу, её прошлое, причём разбивая лоб в пресмыкании перед пахнущим материальной выгодой настоящим.

— Как же в этой жестокой игре оценить роль писателя и вообще как определить смысл человеческой жизни?

— Однако «Всё пройдёт, всё... Всё изменится и от костей наших не останется ничего. Но если в наших произведениях есть хоть крупица настоящего искусства, они будут жить вечно» (Лев Толстой). Быть может, всему своё время, а каждый новый день похож на прошедший? Так ли это? Что ж, ряд людей считают, что стоит напрочь отвергнуть терпение, ожидание и надежду и в бездумной беспечности проживать не оглядываясь короткую жизнь. Ведь она, коротенькая жизнь, не что иное, как путешествие в непрочном самодельном самолёте с ограниченным запасом топлива. Более того — умиление человеком обманчиво, о нём надо судить по делам его, а суемудрие и суесловие литературы о нём отвергать до гнева, презрительного смеха и слёз.

Нет, настоящее искусство, по мудрейшему Толстому, словно «солнце взошло, и человек видит свой путь и не может хвататься за то, что не даёт ему благо».

Вера в благо — знание и познание окружающей нас во всей неисчерпаемой сложности жизни.


ЮРИЙ БОНДАРЕВ: "МИР СПАСЕТ СЛОВО"

 

Интервью Валентине Оберемко, газета "Аргументы и факты", 2006 г.

Сегодня Бондарев редко появляется на публике. Говорит шутливо, что 16 лет давно миновало и в его годы не пристало думать о «тщеславной суетне».

— Сейчас пишу мало: после глазной операции врач запретил. С нетерпением жду конца моего карантина, и тогда уже серьёзно сяду за работу над романом, главная мысль которого — трагическое движение нашего общества. Писать нужно именно о нашей российской реальности ХХ и ХХI веков. Сегодня, по-моему, мы в большинстве своём лишены воображения, а значит — чувства. Современное общество занято исключительно практическими целями, материальными мыслями.

НАРОД РАЗВРАЩАЮТ

— Но это следствие. А в чём причины такого состояния?

— После того как людьми власть имущими были произнесены сакраментальные слова: плюрализм, демократический либерализм и т.п., настежь распахнулись ворота перед нашими СМИ. И высокое понятие о свободе превратили в непристойную вседозволенность. Слово «любовь» — одно из священных, божественных состояний, которое получило человечество и в которое вложило чистейший, душевный и физический смысл, заменили ветреным и вульгарным — «секс». Распущенность сейчас безгранично господствует и на телевидении, и в театре, литературе. Сколько убийств, тошнотных извращений, аномалий мы видим по телевизору! Идёт растление наших детей, беззастенчивое развращение нашего когда-то очень чистого народа. Мои ровесники, вернувшиеся после войны, пройдя всё, круги ада, сквозь кровь, пот, потери и нелёгкие победы, боялись поцеловать девушку. А ребята-то были смелые, сильные, здоровые, обстрелянные, насквозь пропитанные порохом, не раз встречавшиеся со смертью. Таких сейчас нет. Наше поколение вымерло, остались единицы, к горькому сожалению, оно, наше поколение, вместе с народом принесло на своих плечах общечеловеческую победу и спасло мир. Но человечество не всегда бывает благодарно.

Литература советских времён была в общем искренней литературой. И она воспитала тех ребят, которые в 17 лет пошли на войну, не посрамив землю русскую и любовь к матерям и отцам своим. Нет, мы не были святыми, но в те годы сумели воздействовать на нас большим патриотическим чувством. Мы в атаку с лозунгами не ходили. Мы ходили с несколькими крутыми, непечатными словами. Мы не были нашпигованы лозунговым официозом, но были патриотами без пышных определений. Сегодня патриотизм пытаются усиленно скомпрометировать и почти уже скомпрометировали: иные патриоты оказались замешаны в не очень красивых делах, связанных с шуршанием бумажек в руках; эти патриоты с одной стороны баррикад скачком зайца переметнулись на другую.

Слишком невыносимо испортился вкус читателей и, в первую очередь, язык «новой русской» словесности. «Лавина» книг, далёких от серьёзной литературы, обморочно обрушилась на читателя. Можно ли было это остановить? Можно.

Надо было ввести умную цензуру. Не надо её бояться. У меня не было напечатано ни одного романа без глаза цензуры. Ночами мы сидели с цензорами, пили кофе, курили и спорили. Я отделывался двумя, тремя фразами, несколькими словами, оставляя тот же смысл. Сейчас же всё печатается.

— Спрос рождает предложение.

— Беда нашей культуры. Но не думаю, что подобную литературу будут покупать всё время.

Мои знакомые, серьёзные учёные, говорят о катастрофе, которая надвигается на наш мир. Ванга предсказала её в 3000 году, учёные предсказывают гораздо раньше. Но всегда есть надежда. Если мир спасётся красотой, по Достоевскому, то в эту красоту в первую очередь войдёт красота дивная и волшебная, совершенно несравненная красота лика Костромской Божьей Матери, печальное нежное материнство Сикстинской Мадонны Рафаэля, загадочность, улыбка Моны Лизы Леонардо да Винчи. Но помимо этого войдёт ещё и таинство деторождения, которое является чудом из чудес, несмотря на то что мы знаем о клонировании. И самое главное, в красоту войдёт слово, которое вбирает в себя всю радость, всю боль, всю надежду, милосердие, всё то, что сделало человека человеком. Но где это космическое слово, которое должно вселить надежду в бессмертие человека и Земли? Мы пока не способны его разгадать.

БОГАТСТВО — ЭТО ОГРАБЛЕНИЕ

— ЧТО мешает?

— Мешает болезнь, которая возникла из-за воздействия чуждого слова на наш народ. Я бы назвал эту болезнь манией богатства. Когда мне кто-нибудь говорит: «Хочу быть миллионером!» — я спрашиваю: «Как?» Ведь всякое богатство, как говорили философы, есть ограбление. Богатыми становятся благодаря тому, что беднеют другие. Деньги нужны в той мере, в которой они могут обеспечить жизнь человека. Но сегодня желание приобрести деньги переросло в страсть. Это очень горько, потому что деньги изменяют, портят людей. Когда у малокультурного человека вдруг появляется куча денег, он не знает, что с ними делать. А если догадывается, как быстро обогатиться, то это всегда приводит к антиморальному, бесчеловечности.

Вот все думают, что только экономика спасёт нас. Нет. Это непростительное заблуждение. Спасёт культура. Слово. Книги. Журналы. Газеты. Телевидение. Радио. Однако сегодня культура опустилась на опасный низкий уровень. В ней, культуре, много шипов, и особенно болезненно они впиваются, когда спускаешься по её лестнице вниз на животе.

— Но если люди не хотят другой культуры, многим нравится сегодняшнее состояние общества. Возвращаться к прошлому, в котором, как вы говорите, и культура и литература были лучше, выше, чище, они не хотят.

— Это возможно, а потому очень страшно. Если люди довольны сегодняшним уровнем культуры, «кусочком хлеба без масла», это самое угрожающее положение для общества.

В нашей стране чрезвычайно долго был период хаоса. Люди, их жизненные ценности изменились разительно. Ведь во время приватизации каждый думал, что на ваучер он приобретёт две «Волги». Никто не стал таким владельцем. За это время ушло не одно поколение. А молодёжь всего не знает о нашем прошлом. Как бы ни хмурились на некоторые вещи, которые были в советское время, но мы всё получили: бесплатное образование, за маленькую зарплату могли относительно безбедно жить и есть бутерброды с маслом. Вот сейчас пишут: «Не было колбасы». Какой колбасы не было? В магазины надо было ходить, и вы увидели бы колбасы и тамбовские окорока. Вспомните, какое было медицинское обслуживание, какие были детские сады, Дома пионеров, санатории. У 50 процентов населения были отдельные квартиры. И вот я спрашиваю самого себя: а что сейчас делать нашей молодежи? За учёбу нужно платить огромные деньги, устроиться на работу — целая проблема. Как им выживать? Но ведь только на молодежь наша надежда. И всё-таки смогут ли они вывернуться из всех сложных проблем и активно вступить в движение общества? Кто им поможет? Такого товарищества, чувства локтя среди людей, какое было прежде, нет. Вернуть это сложно: попробуйте разбить яйцо, а потом склеить его. Сумеете? Нет. Но надежда всё же остаётся.


ЮРИЙ БОНДАРЕВ ОБ "АРХИПЕЛАГЕ ГУЛАГ" СОЛЖЕНИЦЫНА

 

«Не могу пройти мимо некоторых обобщений, которые на разных страницах делает Солженицын по поводу русского народа.

Откуда этот антиславянизм? Право, ответ наводит на очень мрачные воспоминания, и в памяти встают зловещие параграфы немецкого плана «Ост».  Великий титан Достоевский прошел не через семь, а через девять кругов ада, видел и ничтожное, и великое, испытал все, что даже немыслимо испытать человеку (ожидание смертной казни, ссылка, каторжные работы, падение личности), но ни в одном произведении не доходил до национального нигилизма. Наоборот, он любил человека и отрицал в нем плохое, и утверждал доброе, как и большинство великих писателей мировой литературы, исследуя характер своей нации. Достоевский находился в мучительных поисках бога в себе и вне себя.

Чувство злой неприязни, как будто он сводит счеты с целой нацией, обидевшей его, клокочет в Солженицыне, словно в вулкане. Он подозревает каждого русского в беспринципности, косности, приплюсовывая к ней стремление к легкой жизни и к власти, и как бы в восторге самоуничижения с неистовством рвет на себе рубаху, крича, что сам мог бы стать палачом. Вызывает также, мягко выражаясь, изумление его злой упрек Ивану Бунину только за то, что этот крупнейший писатель ХХ века остался до самой смерти русским и в эмиграции.

Солженицын, несмотря на свой серьезный возраст и опыт, не знает «до дна» русского характера и не знает характера «свободы» на Западе, с которым так часто сравнивает российскую жизнь...».


ПРОРОЧЕСКОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ Ю.БОНДАРЕВА НА ХIХ ПАРТКОНФЕРЕНЦИИ 29 ИЮНЯ 1988 ГОДА ПРОТИВ ГИБЕЛЬНОГО КУРСА ПРЕСЛОВУТЫХ ГОРБАЧЕВСКИХ РЕФОРМ

 

Дорогие товарищи! Нам нет смысла разрушать старый мир до основания, нам не нужно вытаптывать просо, которое кто-то сеял, поливая поле своим потом, нам не надо при могучей помощи современных бульдозеров разрушать фундамент еще непостроенного дворца, забыв о главной цели — о перепланировке этажей. Нам нет нужды строить библейскую Вавилонскую башню для того, чтобы разрушить ее или, вернее, увидеть ее в саморазрушении, как несостоявшееся братство не понявших друг друга людей. Нам не нужно, чтобы мы, разрушая свое прошлое, тем самым добивали бы свое будущее. Мы против того, чтобы наш разум стал подвалом сознания, а сомнения — страстью. Человеку противопоказано быть подопытным кроликом, смиренно лежащим под лабораторным скальпелем истории. Мы, начав перестройку, хотим, чтобы нам открылась еще непознанная прелесть природы, всего мира, событий, вещей, и хотим спасти народную культуру любой нации от несправедливого суда. Мы против того, чтобы наше общество стало толпой одиноких людей, добровольным узником коммерческой потребительской ловушки, обещающей роскошную жизнь чужой всепроникающей рекламой. Мы слишком хорошо знаем, что вкус этой единственной неповторимой жизни солон и горьковат, потому что с детства большинство людей цивилизации приучены к сладкому.

Мы знаем неизбежное и грустное: все мы пришли в этот мир, чтобы уйти навсегда. И знаем радостное: сама жизнь — благо. Но жизнь прожить — не поле перейти. Что же, гул истории прокатывается над нашими головами. Если апрель — месяц весны и ожидания — принес осознание необходимости действия, то сейчас настала пора осмысления каждым исторической логики непреложных законов развития. Можно ли сравнить нашу перестройку с самолетом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка? При всей дискуссионности, спорах о демократии, о расширении гласности, разгребании мусорных ям мы непобедимы только в единственном варианте, когда есть согласие в нравственной цели перестройки, то есть перестройка — ради материального блага и духовного объединения всех. Только согласие построит посадочную площадку в пункте назначения. Только согласие.

Однако недавно я слышал фразу, сказанную молодым механизатором на мой вопрос об изменениях в его жизни: "Что изменилось, спрашиваете? У нас в совхозе такая перестройка мышления: тот, кто был дураком, стал умным — лозунгами кричит; тот, кто был умным, вроде стал дурак дураком — замолчал, газет боится. Знаете, какая сейчас разница между человеком и мухой? И муху и человека газетой прихлопнуть можно. Сказал им, а они меня в антиперестройщики". В этом чрезвычайно ядовитом ответе, просоленном народным юмором, я почувствовал и досаду, и злость человека, разочарованного одной лишь видимостью реформ на его работе, но также и то, что часть нашей печати восприняла, вернее, использовала перестройку как дестабилизацию всего существующего, ревизию веры и нравственности.

За последнее время, приспосабливаясь к нашей доверчивости, даже серьезные органы прессы, показывая пример заразительной последовательности, оказывали чуткое внимание рыцарям экстремизма, быстрого реагирования, исполненного запальчивого бойцовства, нетерпимости в борьбе за перестройку прошлого и настоящего, подвергая сомнению все: мораль, мужество, любовь, искусство, талант, семью, великие революционные идеи, гений Ленина, Октябрьскую революцию, Великую Отечественную войну. И эта часть нигилистической критики становится или уже стала командной силой в печати, как говорят в писательской среде, создавая общественное мнение, ошеломляя читателя и зрителя сенсационным шумом, бранью, передержками, искажением исторических фактов.

Эта критика убеждена, что пришло ее время безраздельно властвовать над политикой в литературе, над судьбами, душами людей, порой превращая их в опустошенные раковины.

Экстремистам немало удалось в их стратегии, родившейся, кстати, не из хаоса, а из тщательно продуманной заранее позиции. И теперь во многом подорвано доверие к истории, почти ко всему прошлому, к старшему поколению, к внутренней человеческой чести, что называется совестью, к справедливости, к объективной гласности, которую то и дело обращают в гласность одностороннюю: оговоренный лишен возможности ответить.

Безнравственность печати не может учить нравственности. Аморализм в идеологии несет разврат духа. Пожалуй, не все в кабинетах главных редакторов газет и журналов полностью осознают или не хотят осознавать, что гласность и демократия — это высокая моральная и гражданская дисциплина, а не произвол, по философии Ивана Карамазова, что революционные чувства перестройки — происхождения из нравственных убеждений, а не из яда, выдаваемого за оздоровляющие средства. Уже не выяснение разногласий, не искание объективной истины, не спор о правде, еще скрытой за семью печатями, не дискуссия, не выявление молодых талантов, не объединение на идее преобразования нашего бытия, а битва в контрпозиции, размывание критериев, моральных опор, травля и шельмование

крупнейших писателей, режиссеров, художников, тяжба устная и письменная с замечательными талантами, такими, как Василий Белов, Виктор Астафьев, Петр Проскурин, Валентин Распутин, Анатолий Иванов, Михаил Алексеев, Сергей Бондарчук, Илья Глазунов. Нестеснительные действия рассчитаны на захват одной группой всех газетных и журнальных изданий — эта тактика и стратегия экстремистов проявилась в последний год особенно ясно и уже вызывает у многих серьезные опасения.

Та наша печать, что разрушает, унижает, сваливает в отхожие ямы прожитое и прошлое, наши национальные святыни, жертвы народов в Отечественную войну, традиции культуры, то есть стирает из сознания людей память, веру и надежду,- эта печать воздвигает уродливый памятник нашему недомыслию, геростратам мысли, чистого чувства, совести, о чем история идеологии будет вспоминать со стыдом и проклятиями так же, как мы вспоминаем эпистолярный жанр 37-го и 49-го годов.

Вдвойне странно и то, что произносимые вслух слова "Отечество", "Родина", "патриотизм" вызывают в ответ некое змееподобное шипение, исполненное готовности нападения и укуса: "шовинизм", "черносотенство".

Когда я читаю в нашей печати, что у русских не было и нет своей территории, что 60-летние и 70-летние ветераны войны и труда являются потенциальными противниками перестройки, что произведения Шолохова пора исключить из школьных программ и вместо них включить "Дети Арбата", когда я читаю, что журналы "Наш современник" и "Молодая гвардия" внедряют ненависть в гены (чтобы этакое написать, надо действительно обладать естественной ненавистью к этим журналам), когда меня печатно убеждают, что стабильность является самым страшным, что может быть (то есть да здравствует развал и хаос в экономике и в культуре), что писателя Булгакова изживал со света "вождь", а не группа критиков и литераторов во главе с Билль-Белоцерковским, требовавших не раз высылки за границу талантливейшего конкурента, когда на страницах "Огонька" появляются провокационные соблазны, толкающие к размежеванию сил, к натравливанию целой московской писательской организации на журнал "Москва", когда читаю, что фашизм, оказывается, возник в начале века в России, а не в Италии, когда слышу, что генерал Власов, предавший подчиненную ему армию, перешедший к немцам, боролся против Сталина, а не против советского народа, — когда я думаю обо всем этом, безответственном, встречаясь с молодежью, то уже не удивляюсь тем пропитанным неверием, иронией и некой безнадежностью вопросам, которые они задают. И думаю: да, один грамм веры дороже порой всякого опыта мудреца. И понимаю, что мы как бы предаем свою молодежь, опустошаем ее души скальпелем анархической болтовни, пустопорожними сенсациями, всяческими чужими модами, дешево стоящими демагогическими заигрываниями.

В нашей печати мы нескончаемо предлагаем ей, молодежи, не правду, даже самую горькую, и не опыт, который учит многое исправлять, а цепь приправленных отравой цинизма разочарований, гася здоровую радость молодости. Мы говорим: горький опыт, ибо опыта сладкого в природе не бывает. Но опыт — учитель жизни. Не подменяем ли мы его бульварной пустотой и нелепицей? Не смотрим ли мы уже на солнце и небо через рублевую купюру, полученную за увеличенный тираж?

Я часто думаю, что толкнуло одного молодого человека написать такие слова о старшем поколении: "Неужели вы еще не поняли, что мы вас уже разгромили? Все средства массовой информации, телевидение, видео, радио, печать в наших руках. Громят вас ежедневно, бьют вас. Пора перекрыть вам кислород. Пришло время наших песен".

Наша экстремистская критика со своим деспотизмом, бескультурьем, властолюбием и цинизмом в оценках явлений как бы находится над и впереди интересов социалистического прогресса. Она хочет присвоить себе новое звание "прораба перестройки". На самом же деле исповедует главный свой постулат: пусть расцветают все сорняки и соперничают все злые силы; только при хаосе, путанице, неразберихе, интригах, эпидемиях литературных скандалов, только расшатав веру, мы сможем сшить униформу мышления, выгодную лично нам. Да, эта критика вожделеет к власти и, отбрасывая мораль и совесть, может поставить идеологию на границу кризиса.

Я еще надеюсь, что консолидация литературных сил с трудом и преодолением возможна. Но в то же время, зная, как иные коллеги по перу на встречах в издательских салонах или читая лекции за границей о русской культуре поливают дурно пахнущей грязью наше прошлое и современное, ушедших из жизни классиков и современных писателей, лгут и клевещут, стараясь понравиться "правдивой ложью", заискивая в упоении страдальца, живущего в "варварской стране". Зная это, я понимаю тех, оклеветанных, кто уже не хочет быть ни в одной партии с ними, ни в одном Союзе писателей.

Подобно тончайшему анализу перестройка выявила: кто есть кто и кто чего ждал, безмятежно живя в тиши застоя, когда другие готовили перемены. В самой демократической Древней Греции шесть черных фасолин, означающих шесть голосов против, подписали смертный приговор Сократу, величайшему философу всех времен и народов. Демагогия, клевета, крикливость лжецов и обманутых, коварство завистливых перевесили чашу весов справедливости. На последнем съезде кинематографистов в секретариат и в правление не вошли лучшие, выдающиеся режиссеры и актеры. Что здесь сыграло роль? Групповые пристрастия, общая нервозность, ревность к таланту, к чужому успеху?

На последнем съезде художников наибольшее количество, так сказать, "черных фасолин" накидали при избрании правления наикрупнейшим художникам, мастерам мирового значения. А что тут сыграло неправедную роль? Общая истерия ниспровержения признанных авторитетов, торжество модерна во имя модерна? И в 20-х годах была борьба беспощадная. Нанося пощечины общественному вкусу, уничтожая традиции, "сбрасывали с парохода современности" великих гениев и великие таланты — от Пушкина до Есенина, от Андрея Рублева до Сурикова. Изощренная и последовательная травля погубила двух огромных поэтов — Есенина и Маяковского, так же как в 80-х годах из-за нашего экстремизма и темноты оборвались судьбы Михаила Царева и Анатолия Эфроса.

На днях в статье о доверии один известный писатель, казалось бы, справедливо настаивал на сменяемости главных редакторов журналов каждые пять лет, так как (цитирую): "...даже при лучших личных качествах редактора ведет все к тому же закостенению и застою". Позволю себе возразить коллеге, ибо глубоко и непоколебимо уверен, что все как раз зависит от личных качеств редактора — быть закостенению или не быть? Ни Некрасова ("Современник"), ни Салтыкова-Щедрина ("Отечественные записки"), ни Симонова, ни Твардовского ("Новый мир") не было необходимости переизбирать через пять лет. Механичность — не признак демократии.

Боевой устав пехоты, согласно своим строгим параграфам, требующий неоспоримых действий в бою, хорош для армии, да и то как руководство к действию, а не как догма. Копировать систему выборов руководителей крупных предприятий, как предлагает мой коллега, — стало быть, не считаться с особенностями литературы.

Я хорошо знаю главного редактора журнала "Наш современник" Сергея Васильевича Викулова, человека талантливейшего, честного, скромного, влюбленного и преданного своему изданию, пожалуй, больше, чем собственному столу. Без него в журнале не было бы души, живого дыхания, неиссякаемой энергии, которая, кстати, в дискуссиях, статьях, спорах подготавливала перестройку, когда другие печатные органы, не в обиду будь им сказано, еще робко нащупывали путь к ней. Вместе с тем не могу представить, скажем, переизбрание, уход на пенсию, в отставку такого удивительного во всех смыслах человека нашего времени, как генеральный директор объединения "Волго-Дон" Волгоградской области Виктор Иванович Штепо, хозяйственным способностям которого позавидовал бы любой предприниматель мира. На таких, как он, земля наша держится.

Свобода — это высшее нравственное состояние человека, когда ограничения необходимы как проявления этой же нравственности, то есть разумного самоуважения и уважения ближнего. Не в этом ли смысл наших преобразований?

Есть в Китае древнее понятие "шу", заключающее в себе и всемирный смысл, и национальное достоинство, чему следует учиться и западной культуре. Это — умение уважать и любить человека за то, что он есть на земле; любить и беречь воду, ветер, небо, каждую травинку на краю обочины. Да, чувства рождают идеи и, наоборот, идеи питают чувства.

В последние годы Россия стала тяжкой, но необходимой частью моей жизни. На родине я испытываю нарастающую тоску по Родине обновленной. Спасибо за внимание.



Источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8


ЕЩЁ ПО ТЕМЕ:

Речь идет о сохранении России как России

Давайте не терять оптимизма и надежды на то, что не все потеряно

"Незатёртых слов боезапас…". Новейшая поэзия Новороссии

"Не жди приказа, не сиди, cсылаясь на покой... "

Русский живописец современности Игорь Кравцов

Одухотворенные люди

Война как духовное посвящение: архетипы русской поэзии (часть 1 и часть 2)



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
6515
21403
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика