Освободитель Крыма и Севастополя

Освободитель Крыма и Севастополя

Автор Лидия Выродова, журналист

Фото: Здравствуй, папа! 1945.


Как часто мы не задумываемся о том, что стремительно летящие годы не только делают нас старше, разумнее, что ли, но и уводят от нас близких. И только потом мы вдруг спохватываемся, что о чём-то мы не поговорили, о чём-то не спросили, не сказали, возможно, самые важные слова. И с горечью, раскаянием поздним, кляня свою суетливую повседневность, прикрываясь занятостью, словно сами перед собой оправдываемся. А всего-то и надо было — сесть рядышком и поговорить полчаса, час. И пожилому человеку приятно, и вам информация к размышлению. Вот так и получилось у меня со свёкром, участником и инвалидом войны.

Попросили меня как-то рассказать в Совете ветеранов о его военной части биографии.

Вот тут и выяснилось, что мы очень мало знаем о нём. И теперь пытаюсь собрать жалкие крохи воспоминаний, выжать их из памяти, когда свекровь что-то рассказывала детям о том жутком времени. И кляну себя за своё нелюбопытство: ушли очевидцы и борцы с этой страшной чумой, мы подуспокоились, понадеялись на то, что всё это в далёком прошлом и нас не тронет ни в коей мере. Но события в пылающей Украине показали — фашисты ни на минуту не отступали от своей цели — вновь поджечь и опрокинуть мир в хаос.

***

…До чего же хороши кубанские просторы: от горизонта до горизонта огромные золотистые поля с тяжёлыми колосьями пшеницы — возьмёшь в руку несколько колосков и почувствуешь их тепло и вес. Разотрёшь, поднесёшь к лицу, вдохнёшь этот с детства знакомый запах хлеба, прогретого горячим южным солнцем, чуть с пыльцой и всю усталость как рукой снимет. Михаил ещё немного прошёлся вдоль комбайна, разминая затекшие от долгого сидения за штурвалом ноги, несколько раз присел, потянулся, плеснул в лицо прохладной водички и посмотрел на начинающее светлеть небо.

— Ну что, Петро, добьём этот кусочек и домой? — обратился он к помощнику, клюющему носом от усталости. — Не журись, хлопче, дома часа три поспим и снова сюда.

— Ого кусочек — кругов десять ещё.

— Что нам эти круги? Добьём. Поехали, — он стремительно поднялся в кабину и они медленно поплыли по жёлтому полю.

Поднявшийся ветерок прогулялся по колосьям и они закивали, заволновались, зашептали. От этой красоты, простора, от постоянно меняющегося цвета неба, переходящего от предрассветного серого до бледно-голубого, захватывало дух. И уже на пятом круге небо зарозовело, запылало и из-за краешка поля выныривало спокойно, не торопясь солнце. Начинался обычный для природы день, каких было миллиарды раньше, какие будут и после. Но для Михаила и миллионов других людей этот день стал трагическим — 22 июня 1941 г. Михаил и Петро пока ещё об этом не знали. Они добивали свои последние круги пшеничного поля, а на Киев уже падали бомбы.

— Ну всё, хлопец, по домам. После обеда снова здесь. А завтра у моего Славки годик. Растёт мужичок. На фронт свёкра отправили только после завершения всех уборочных и посевных работ. Дома остались жена и трое мальчишек: пятилетний Вася, годовалый Слава и четырёхмесячный Коля. Ох и достались страсти этому бедному Коле, хорошо, что из-за своего мелкого возраста он об этом не знал. Когда вдруг налетали вражеские самолёты и люди в страхе разбегались, прячась в подвалах и погребах, мать хватала на руки Славу, Вася бежал рядом, а бедного грудничка прятали под кровать. Мать бежала с рыданиями подальше от дома и читала молитву, отчаянно прося бога спасти её кроху.

То ли молитва помогала, то ли немцам не было особой нужды расстреливать станицу, но дома почти все оставались целы. Человек привыкает ко всему. Улеглись первые страхи, жизнь потихоньку тянулась  дальше, только неизвестность о муже по ночам не давала спать.

…От тихого, но настойчивого стука в окно Паша вскочила. Сердце колотилось где-то под горлом. Осипшим от страха и волнения голосом прошептала, подойдя на ватных ногах к окну:

— Кто?

— Паша, это я, открывай быстрее, — услышала она голос подруги. — Ты что шастаешь по ночам? Что случилось?

— Говорят, недалеко от нашей станицы в чистом поле пленные, и вроде даже станичники наши там тоже. Мы завтра на рассвете собираемся с бабами туда идти. Ты идёшь?

— Господи, да куда же … а дети-то как же? Колю кормлю, как он без меня?

— Да мы до вечера обернёмся. Ты молока сцеди, а потом мать коровьего даст.

…Посреди поля за колючей проволокой человек триста-четыреста пленных. В основном все лежали, только в стороне сидела небольшая группка и о чём-то переговаривалась. Стайка женщин, замирая от страха, подошла к проволоке. Женщины начали выискивать глазами хоть кого-то, чтобы спросить о своих, но к ним никто не подходил из пленных, зато как из-под земли вырос немец. Он что-то им лопотал, они с ужасом смотрели на него, его автомат и инстинктивно отодвинулись подальше.

Через полчаса жестикуляций и каких-то непонятных объяснений удалось кое-что понять. Вдруг она увидела взмах руки — возле проволоки сидел Мишка и с тоской смотрел на Пашу. В заросшем, грязном она еле его узнала. Она рванулась к нему, но немец перегородил дорогу. А через неделю Мишка постучал в окно. Под покровом чёрной южной ночи группа пленных сбежала. А ещё через какое-то время, немного отъевшись и отоспавшись, он ушёл искать своих.

…Самое жуткое пришлось пережить станичникам, когда немцы собрались удирать. Люди сначала ликовали; наконец-то можно зажить свободно, не опасаясь за детей и близких, без страха выходить на улицу. Но немцы решили по-другому: чтобы перебраться в Крым на баржах и не попасть под бомбы русские, они решили прикрыться женщинами и детьми, их собрали наверху на палубе, заставляя размахивать платками и руками, кричать, привлекая внимание лётчиков. Несколько раз кружили над баржами самолёты, готовые разнести в щепы судно, но увидев эти перекошенные ужасом и отчаянием заплаканные лица, разворачивались и помахав крыльями улетали.

Добравшись наконец до берега, люди даже не поверили, что стоят на земле. Некоторые уже собрались уходить, но грубый окрик заставил всех замереть. Несколько офицеров молча проходили вдоль застывшей толпы, пристально вглядываясь в лица и указывая пальцем на подозрительного человека, что-то говорили. Тут же подскакивал солдат и выводил обречённого. Люди ничего не понимали, но чувствовали, что готовится что-то страшное. И только через много лет стало известно о страшной трагедии Багеровского рва, где расстреляли тысячи евреев и людей других национальностей — «недочеловеков».

Наконец мучительная процедура отбора закончилась и оставшиеся жить чуть ли не бегом рванули от берега. Таким образом станичники стали крымчанами, разбрелись по сёлам в надежде найти хоть какой уголок, где можно прислонить голову, спрятать детей, накормить.

…Немало дорог военных пройдено Михаилом: осенняя распутица сменялась сильными морозами, непривычными для южанина, многих товарищей похоронил, но его пока судьба оберегала, хотя казалось, что из такого ада трудно вырваться живым Его основная задача была — возить в конной упряжке пушки, содержать в порядке лошадей. Для селянина и выходца из казацкой семьи это дело привычное.

В пылу боёв, постоянных передвижений даже не заметил, как пришла весна: просто вдруг развезло дороги, лошадям стало трудно по такой грязюке вытаскивать пушки, приходилось помогать солдатам. И однажды днём он вдруг словно прозрел, пробудился, словно пелена спала с глаз: всё вокруг стало очень ярким и светлым, от земли исходил чуть заметный запах перегнивших опавших листьев.

— Братцы, весна же, весна, — затормошил он своих друзей, спавших рядом на земле, закутавшись в шинели. Но никто на его восторг не отреагировал: все были рады тишине, теплу, покою, возможности хоть немного поспать. А ему, привыкшему к работе на земле, не спалось.

Он мысленно был там, в родных краях, где давно уже началась посевная. Господи, кто там теперь работает на его тракторе и комбайне? Петра небось тоже забрали в армию. И хлебушек кто будет выращивать?

— О чём задумался, казак? — подсел друг Борис из Рязани.

— Земля зовёт, — вздохнул Миша.

— Типун тебе, — отмахнулся Борис.

— Да я не о том, — засмеялся Михаил. — Мне туда пока нельзя, у меня три хлопца растут, их надо на ноги ставить. Старший мой Васька, представляешь, отчудил — когда нас всей станицей провожали на войну: бежит впереди всех, припрыгивает и напевает: "папка на войну уходит, теперь бить не будет".

— Что, сильно бил?

— Да нет, конечно. Только уж когда жена пожалуется, сама не справится, тут я иду на подмогу. Хлестнёшь ремнём для острастки, но не сильно же.

— Сильно не сильно, а пацанёнок рад, что папка ушёл на войну, — засмеялся Борис, а вслед за ним и Михаил. Оба внезапно притихли, вздохнули, думая каждый о своей семье, о родных местах, проклиная эту войну, оторвавшую их от близких, уничтожавшую всё, куда она приходит.

— Что зажурились,хлопчики? Получайте весточки из дома, — весёлый, никогда не унывающий полтавчанин Афанасий привёз почту. Через пять минут в дрожащих от волнения руках уже потерявшего все надежды Михаила оказался долгожданный треугольничек. Он осторожно, боясь разорвать бумагу, раскрыл и начал читать, беззвучно шевеля губами. Потом вскочил и бросился в поле. Огромное, ещё не совсем оттаявшее, всё изрытое воронками от взрывов бомб, оно словно просило о помощи, оно ждало пахаря и зерно.

И эта взывающая к помощи земля, и письмо брата жены, и тоска по детям, по всему устоявшемуся и родному, и вдруг прорвавшаяся ненависть и ярость вырвали из его горла страшный крик.

— Да будьте вы все прокляты, звери вы. Как только вас земля носит, какая вас мать рожала, какие у вас вырастут дети? Господи, да как же ты допустил такое, если ты есть?

Он упал на сухую прошлогоднюю траву под берёзой на краю поля и зарыдал — рыдал долго, причитая, взывая к жене, мальчишкам своим, прося прощения у них за то, что не смог защитить их от этих нелюдей. Борис рванулся к нему, но его схватил за руку черноглазый вечно напевающий красивые грузинские песни Вано.

— Э, не спеши, дорогой, пусть он переживёт это известие сам, а потом мы поможем ему, на то мы и генацвали.
Наконец Михаил встал, стряхнул с брюк приставшую траву, заправил под ремень гимнастёрку, надел на чёрные, крупными кольцами, кудри пилотку и посмотрел на берёзу. Один бок её был подчистую срезан осколком снаряда и со ствола, словно слёзы, стекал сок. Но она не сдавалась, её тонкие длинные ветки были окутаны будто лёгкой дымкой: через дня два-три на ней появятся светло-зелёные, покрытые ароматным лаком и удивительно вырезанные тонким художником-природой ажурные листочки.

— Ох ты, бедная, и тебе досталось, и ты плачешь. Ничего, за все слёзы они заплатят, придёт время. — Он погладил шелковистый ствол берёзы, берёзы подставил ладонь под текущий сок, глотнул несколько собранных капель и направился к землянкам. Борис и Вано смотрели на него вопросительно, но он сам затеял разговор.

— Ну что вы на меня так смотрите?

— У тебя всё в порядке, кацо? Как дома? — Вано положил ему руку на плечо, участливо заглянул в глаза. От этого участия, от нахлынувшей снова ярости его прорвало.

— Сволочи, гады, я буду рвать их голыми руками.

— Зачем руками, дорогой, уже третий год воюем, полно всякого оружия, бери любое и бей. Да мы итак им дали прикурить, драпают уже. Сталинград отбили, много городов освободили.

— Вот в том-то и дело, что драпают, свои поганые шкуры прикрывая детьми и женщинами, стариками беспомощными.

— А поподробнее, — подал голос Борис.

— А подробнее так. Немцы решили из станицы Запорожской перебраться в Крым, а через море только на баржах можно переплыть. А наши самолёты их на море и поджидают. Вот они и похватали быстрее, кто под руку попался, загнали на верх баржи, сами внизу спрятались. А лётчики видят заложников и назад. А что с ними дальше, никто не знает, я даже думать боюсь. Будь прокляты эти фрицы поганые.

— Да уж, проклятий им достаётся сейчас ох как много, ну ничего, раз мы их погнали, то до Берлина точно догоним. И из Крыма выпрем скоро, найдёшь ты своих, только не отчаивайся.

***

…Передо мной на столе юбилейные медали и удостоверения к ним «Союз советских социалистических республик. Удостоверение к юбилейной медали «двадцать лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Потом ещё две за тридцать и сорок лет победы, удостоверения к юбилейным медалям — пятьдесят, шестьдесят и семьдесят лет вооружённых сил СССР, орденская книжка к ордену Отечественной войны 1-й степени. А вот и юбилейная медаль «50 лет освобождения Крыма от фашистских захватчиков».

И уж никак нельзя не отметить это тёплое душевное поздравление:

«Дорогой товарищ Выродов Михаил Кириллович.

Горячо и сердечно поздравляем Вас, доблестного защитника Родины, участника боёв за Севастополь, с Днём Победы и 45-летием Освобождения Севастополя от немецко-фашистских захватчиков.

В героическую летопись нашего города яркую страницу вписали  воины Советской Армии в годы Великой Отечественной войны.

Севастопольцы знают, помнят об этом и всегда будут благодарны тем, кто отстоял Отечество, защитил достоинство, веру, надежду и само звание человека в борьбе с фашизмом.

От всей души желаем Вам и Вашим близким доброго здоровья, cчастья, долгих лет жизни и успехов во всех Ваших 
благородных делах».

Освобожденный Севастополь, 1944 г.

Такие поздравления от имени Севастопольского горкома компартии, исполкома горсовета, военного совета Черноморского флота, музея обороны и освобождения Севастополя, совета ветеранов приходили ежегодно. Его часто приглашали на всевозможные юбилейные торжества и он с удивлением и радостью видел, как преображался, вставал из руин гордый непокорённый город.

А ведь даже президент Америки Рузвельт при посещении Севастополя после освобождения от фашистов был потрясён увиденными разрушениями и сказал, что на земле не могут существовать немецкие фашисты и на восстановление города потребуется не менее пятидесяти лет. Но за десять лет город был восстановлен и стал ещё прекраснее. И всё же каждый раз, бывая на Сапун–горе, где на месте страшных боёв сооружён мемориальный комплекс с обелиском Славы, Вечным огнём, диорама «Штурм Сапун–горы 7 мая 1944 года» и открыт зал Музея героической обороны и освобождения Севастополя, он словно возвращался в тот кромешный ад.

***

…Летом сорок третьего их часть перебросили в Крым. По этому поводу Вано даже поздравил друга:

— Ну теперь–то мы точно найдём твою семью, и ты нас с женой познакомишь.

— Я о них день и ночь думаю, но у меня даже адреса их нет, я даже не представляю, где они живут, как и чем кормятся, — с горечью вздохнул Михаил.

Афанасий, видя потемневшее лицо друга, перевёл разговор на более приятные воспоминания.

— А расскажи–ка нам, друже, как ты познакомился со своею коханою, какая она? Ты парубок видный, одни кудри чего стоят.

— Да ладно тебе, — отмахнулся от него Михаил, — что я — девка, что ли, а вот Пашка моя и правда красивая, а поёт как, братцы, как поёт! У них вся семья такая певучая, как затянут украинские песни, мороз по коже.

Он замолчал, сглотнул комок, вдруг появившийся в горле, прикрыл глаза. И тут же ярко всплыла картина: по спокойной глади моря оранжевая луна проложила такую же блестящую оранжевую дорожку. Казалось, стань на неё и можешь идти легко и свободно куда захочешь. Михаил сидел рядом с другом Анатолием на берегу и оба молча смотрели на море. Тихо, спокойно, станица засыпала рано, рано с рассветом и вставала: работы полно и на поле, и на ферме, да и дома дел невпроворот. У каждого своё огромное хозяйство, не до вечерних бдений. И вдруг среди этой завораживающей тишины откуда-то сзади донеслась песня. Пели женщины, голоса лились свободно, мягко, одни вели звонко, не сдерживая себя, другие чуть пониже и поглуше поддерживали песню, и она растекалась над станицей, над морем, уходила вверх.

«Там три вербы схылылыся, та й журятся воны», — грустно и прекрасно звучала эта невесть откуда взявшаяся песня.

— О, мои сёстры в своём репертуаре, — засмеялся Анатолий. Но Михаил недовольно цикнул и тот замолчал, искоса поглядывая на друга. А когда через какое-то время Анатолий познакомил его с младшей сестрой, у него перехватило дыхание. Смуглая кожа, блестящие тёмно-карие миндалевидные глаза, две толстые чёрные, как вороново крыло, косы привольно спадали ниже пояса.

Михаил даже сам толком не понял, какая молния его обожгла, но теперь старался чаще бывать у Анатолия дома.

…Бои за Крым шли ожесточённые. Гитлер дал команду удержать полуостров любыми силами ,он считал его уже своим и мечтал здесь устроить арийский рай. Сопротивлялись яростно, обречённо, не жалея ни пуль, ни людей. Казалось, страшнее уже ничего не могло быть: пули свистели всюду, вырывая из наступающих солдат десятки убитых и раненых, рвались бомбы, гранаты.

П.Мальцев. Штурм Сапун-горы

Но Сапун–гора показала, что может быть на земле настоящий ад. Военный энциклопедический словарь скупо по-деловому комментирует: "Сапун-гора, горная гряда юго–вост. Севастополя, р-н ожесточённых боёв в ходе Севастопольской обороны 1941–1942 и Крымской операции 1944 г. …При освобождении Севастополя в мае 1944 была наиболее укреплённой позицией в обороне пр–ка. Сов. войска в ходе девятичасового боя 7 мая штурмом взяли Сапун–гору". Скупо, чётко, по-военному кратко.

Что такое — девять часов в мирной, стремительно несущейся жизни, когда недели, месяцы мелькают в какой–то безумной скачке? Да абсолютно ничего — один очередной рабочий день или сон.

А теперь представьте только хотя бы на минутку себя на этой укреплённой горе: общая её протяжённость — восемь километров, на четырёх полосах 70 дотов с яростно плюющими пулями. Военные специалисты потом подсчитали, что на каждого нашего солдата приходилось по сто пуль в минуту. Самолёты, танки, пушки, гранаты, пулемёты — всё это обрушивалось с яростью на бегущих людей, беззащитных на открытой всем ветрам горе. Взрывы, дым, крик, сумасшествие поголовное , и так 9 часов — 540 минут, 3240 секунд, и каждая из них для кого-то последняя. Но люди упорно бежали наверх, чтобы скинуть наконец эту коричневую чуму, освободить землю от неё раз и навсегда.

9 часов длился бой, 23 тысячи немцев были взяты в плен. Те, кому удалось вырваться из окружения, прорывались к морю, к баржам, используя опробованный способ: хватали местное население, сажали их на палубы и под таким прикрытием спасались из несостоявшегося рая. После взятия Сапун–горы 7 мая 1944 года судьба Севастополя была решена: 9 мая над городом взвилось Знамя Победы.

Когда Черчилль увидел после Ялтинской конференции Севастополь, он с ужасом произнёс: "О, сколько здесь пролито крови". А супруга Черчилля собирала в своей стране пожертвования и подарки для жителей Севастополя. 250 дней защищали наши войска Севастополь от врага, но 4 июля 1942 остатки наших войск сдали город. Два года немцы тешили себя мечтой о прекрасном рае для себя, даже пытались вести раскопки в надежде найти здесь следы своих арийских предков. Но не так-то просто сломить русский народ. И многие на Западе не поняли, как можно было взять всего за четыре дня Севастополь, настолько сильно укреплённый, что, казалось, и птица не пролетит. И не понять им всем природу русского героизма, чувство справедливости и веры в святое право защиты своей земли.

Севастополь после освобождения от гитлеровцев. 1944 г., аэрофотосъемка

***

Закончилась война для свёкра в Прибалтике, когда во время боёв за Таллин он подорвался на мине и потерял ногу. Вот она пожелтевшая истёртая ветхая и порвавшаяся посредине справка — маленький  кусочек бумаги , свидетель того страшного прошлого: "справка о ранении. В боях за Советскую Родину Выродов Михаил Кириллович 2 августа 1944 года был тяжело ранен. Диагноз — культя правой голени средней 1/3 после ампутации… Подпись начальника госпиталя, печать — эвакуационный госпиталь, Казань, июль 1945 г.".

И только через год после освобождения Крыма его освободитель вновь ступил на Крымскую землю. Он шёл, тяжело опираясь на трость, культя с непривычки болела, протез давил, но он шёл, чуть ли не бежал.

И вот наконец дом, где поселилась его семья: неказистая мазанка под соломенной крышей чисто выбелена, рядом возились с какими-то палками и железками мальчишки, бегали, кричали, «стреляли» из этих палок — играли в войну. В одном из них он узнал Ваську, подросшего, похудевшего, с выгоревшими на солнце волосами. Он был у них главным командиром и чётко отдавал приказы, а мальчишки поменьше с упоением выполняли все его требования.

Михаил остановился и с улыбкой наблюдал за пацанвой, а они , увидев наконец живого солдата, бросили свои «винтовки и пистолеты» и с любопытством уставились на дядю военного. И вдруг Васю осенило — с криком "Папка-а-а" он рванулся в хату и через минуту выбежала из неё Пашка, на секунду застыла, словно споткнулась, вглядываясь в усталого худого, измученного дальней дорогой солдата, потом сорвалась с места и  бросилась на грудь мужу:

— Пришёл, живой, господи, вымолила я тебя у бога: просила, пусть без ноги, без руки, только бы пришёл.

С трудом оторвавшись от Михаила, она повернулась к стоявшим  рядом мальчишкам и с улыбкой сказала:

— Ну вот и дождались мы батьку, теперь всё будет хорошо. Вот Слава, — показала она на светлоголового очень красивого мальчика. — Подрос?

— Ещё как, — засмеялся отец, хотел поднять его на руки, но мальчишка быстро спрятался за старшего брата. — Вот и встретили папку, называется.

Ничего, привыкнет, у нас теперь вся жизнь впереди. Ну а это Коля? — Михаил ловко подхватил на руки черноглазого парнишку и прижал к себе, на минуту замер, вдыхая удивительно особый детский запах знойной степи и ветра.

— Вот теперь я точно дома. Как же долго я к вам шёл, какой же я счастливый, не всем моим товарищам выпало такое счастье, — он опустил Колю на землю, потрепал Васю по волосам.

С какой жадностью он приступил к работе на земле: пахал, сеял, убирал хлеб, жизнь восстанавливалась и ему и в самом страшном сне не могло тогда присниться, что настанут те безумные времена, когда на Украине поднимет голову фашизм и славяне будут убивать друг друга. А вот чему бы он точно порадовался, так это возвращению Крыма в Россию. Но он умер за пятнадцать лет до этого исторического момента. Сыновья его получили высшее образование: Вася и Слава посвятили себя авиации — Вася до семидесяти пяти лет проработал ведущим инженером на Воронежском авиационном  заводе, Слава 33 года отдал военной авиации и ушёл в запас полковником, а Коля — инженер-механик в сельском хозяйстве.

Уже и внуки стали врачами, учителями, юристами, инженерами, и правнуки успешно вступают во взрослую жизнь, за которую их дед с товарищами пролили немало крови, многие так и не узнали счастья отцовства и чувств деда, ушли совсем молодыми, даже не пригубив её — эту прекрасную жизнь. И сейчас на Украине тоже падают под пулями и бомбами дети, женщины, те старики, которых пощадила война Отечественная, но убивает безжалостно сейчас озверелая ненависть возрождающегося фашизма.

«Люди, будьте бдительны» — призывал чешский коммунист, писатель и журналист Юлиус Фучик, убитый фашистами. И мы должны следовать заветам тех, кто ценой своей жизни спас мир от коричневой чумы. И сделать всё для его сохранения, передать нашим внукам и грядущим поколениям Землю такой же прекрасной и живой, какой нам передали её защитники и победители Великой той Войны. Мы не вправе забывать о них в угоду желающим исказить историю и позволить чёрным силам бандеровцев и шухевичей поднять голову.


Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
7024
23276
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика