Степан I

Степан I

Воспоминания о войне моего отца фронтовика. Он тоже был Степан Степанович. И его жизнь как завещание.

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Начало Великой Отечественной войны застало меня, студента Московского геологоразведочного института в г. Комсомольске-на-Амуре, куда я приехал утром 22 июня 1941 г. на геологоразведочную практику после трех лет обучения в институте.

Ехал я через Хабаровск, где размещалось Дальневосточное геологическое управление (ДВГУ) и где я получил аванс и направление в Мулинскую геологоразведочную партию, которая была уже в поле, а точнее — в тайге. Поисковые работы проводились в районе бассейна реки Хунгари, впадающей в р. Амур.

Когда я ранним утром вышел из вагона, меня удивила какая-то пасмурная, необычная атмосфера и собравшиеся кучками пассажиры, что-то тревожно обсуждавшие. Лишь некоторое время спустя до меня долетели слова: «война», «вероломное нападение немцев», «переход нашей границы». Я буквально растерялся… Что делать? Добираться до партии или еще что-то… Потом решил пойти в Комсомольскую ГРП, где меня должно было ждать письмо от начальника Мулинской партии с информацией, как к ним добраться. Да и надо было посоветоваться со знающими, взрослыми людьми. Так я и сделал.

Пришел к начальнику партии, получил письмо, в котором был нарисован маршрут моего движения к Мулинской партии. Выслушал советы старших товарищей, которые были единодушно за то, чтобы я добирался до нашей партии, иначе они не справятся с заданием и долго просидят, ожидая меня.

Все считали, что война вскоре переместится на территорию врага и быстро закончится. Так нас тогда воспитывали…


И Я ДВИНУЛСЯ В ПУТЬ…

Переплыл на пароме через Амур и договорился с водителем грузовика, что он довезет меня до реки Хунгари. Правда, с пересадкой. Благо в этом направлении было проложено около 70 км железной дороги Комсомольск-на-Амуре — Совгавань и параллельно с ней — грунтовая трасса. Дорога была плохая, и ехали мы медленно. Только к концу дня доехали до места, в котором у меня была пересадка. Это была зона, где жили заключенные, которые строили железную дорогу. Меня проводили к начальнику, который проверил мои документы и распорядился меня накормить и попутной машиной отправить к следующей колонне. Вместе с группой самодеятельности (зэков). А от той колонны уже было рукой подать до р. Хунгари, по которой и лежал мой дальнейший путь.

Меня посадили в кабину грузовика, а зэков и мой рюкзак разместили в кузове (где мой рюкзак слегка «похудел»). К вечеру мы прибыли на место. У меня опять проверили документы, покормили и устроили на ночлег в пустом отдельном «домике», где стоял только один стол.

Пообещав при этом утром отправить меня по реке Хунгари в лодке до следующего пункта моего пути…

Ночлег мне запомнился надолго… Как я уже заметил, в избушке стоял только стол и не было даже признаков какой-нибудь лежанки. Благо у меня с собой был спальный мешок. Его я и расстелил на столе. Под потолком горела голая электрическая лампочка. Выключателя не было. И я решил, что это сделано специально в соответствии с режимом на зоне. Поэтому лампочку выкручивать не стал. Но зато оставил открытым окно. На всякий случай. Заснул быстро, намаявшись за два дня пути… Проснулся я среди ночи, с трудом раскрыл глаза и увидел перед собой какую-то сплошную дымку, заполнившую комнату. Глаза у меня очень сильно опухли, лицо и уши горели огнем… Как потом выяснилось, причиной этого оказалась банальная таежная мошка, налетевшая на свет в открытое окно и нещадно меня искусавшая! Перевернул я спальный мешок клапаном вниз, надымил в комнате, выкурив папиросу, залез опять в мешок и забылся тяжелым, тревожным сном…

Утром меня разбудил дежурный. Покормили меня завтраком, дали телегу с лошадью в упряжке. Кучера и двух зэков, которые должны были транспортировать меня по реке к месту встречи с проводником…

Зэки оказались нормальными мужиками. К сожалению, их имена стерлись в моей памяти. Поэтому будем называть их — Борис и Федор. Слаженно они толкали лодку — «бат» — шестами. Один на корме — кормчий, второй — в передней части лодки. Лодка была необычная — выдолбленная из цельного ствола толстого дерева в виде корыта с плоской в виде приподнятой лопаты носовой частью. Длиной 7–8 м и шириной в 1 м. С непривычки, стоя в ней, плыть трудно. А толкают ее длинным шестом именно стоя. Поначалу у меня ничего не получалось. Но постепенно, освоившись, я встал на колени и помогал веслом. Просто сидеть мне было стыдно. К обеду я еще пообвык и уже взял шест, а после обеда уже смело участвовал в толкании лодки. В этом мне существенно помогла физическая подготовка. Мое быстрое «обучение» сильно удивило моих попутчиков.

Река была горная и очень коварная, но кормчий хорошо знал ее русло и во время направлял лодку по наименее опасному направлению. К концу дня мы причалились и вышли из лодки на заросший березняком берег. Мои спутники вооружились ножами и стали сдирать бересту. На мой вопрос — зачем это — ответили, что когда стемнеет, они будут «лучить» рыбу. Пока не стемнело, мы поужинали, попили чаю и отдохнули. С наступлением темноты Борис привязал к носовой части шест с металлической сеткой, наложил туда бересты и поджег ее. С таким факелом мы стали толкать лодку вверх против течения. Благо русло на этом участке реки было благоприятное со спокойным течением и у берега достаточно глубокое. Рыбы было много и «охота» на нее была успешной.

Захотелось и мне «порыбачить». Борис охотно отдал мне острогу, я встал на носу и стал пристально всматриваться в воду. Не сразу я увидел рыбу… Долго присматривался и наконец увидел довольно крупного хариуса. Ткнул его острогой — мимо! И еще раз, и еще… Тогда Федор спросил меня — а знаю ли я закон физики о преломлении луча в воде? Бить надо не в рыбу, а под нее. И точно! Если рыба раньше времени не убегала, я ее протыкал острогой. Дело пошло успешно.

Мы довольно быстро набрали ведра четыре достаточно крупной рыбы и остановились на ночлег. Утром рыбу стали обрабатывать, жарить (у меня была с собой бутылка, наполненная топленым маслом), варить уху, солить впрок. Хорошо поели, отдохнули и отправились в путь. К вечеру немного не доплыли до места и остановились на новый ночлег.

Утром быстро позавтракали, попили чаю и двинулись дальше. К обеду добрались до места назначения, где меня уже дожидался проводник — орочен, местный житель Акунка. Как положено, с трубкой во рту…

От этого пункта, базы, нам предстояло двигаться пешком по тайге к перевалу, где ожидала меня партия.

Спрашиваю проводника:

— Ты знаешь, куда идти?

Он задумался и ответил:

— Однако не знаю…

Вот тебе и проводник! Хоть стой, хоть падай…

Но идти-то надо! И пошли… Сначала шли по «лежневке», затем заросшей дорогой, а дальше — наугад в сторону перевала. По компасу, ориентируясь по приметам и сторонам света. В конце концов, вышли на просеку и решили идти по ней. Она должна была куда-то вывести. Так и случилось…

Вышли мы к каким-то постройкам, выбеленным известкой. И вдруг, как гром с ясного неба, раздается человеческий голос: «Стой! Кто идет?» По звуку определили, что человек сидит на крыше и держит в руках винтовку. Я оторопел, соображая, что же это за строения белого цвета? Даже проскользнула мысль, а не лепрозорий ли это с прокаженными…

Потом ответил на вопрос охранника, что мы геологи и ищем свою партию. Он пояснил, что идти нам надо обратно по просеке. Здесь расположен склад взрывчатых материалов для проходки тоннеля. А там — колонна зэков и все начальство. Так мы добрались до перевала. И это была большая удача!

Поплутав немного, вышли к колонне зэков, встретились с начальством и прошли проверку. У моего проводника никаких документов не оказалось и его задержали. А я пошел искать лагерь Мулинской партии, который был неподалеку.

Начальник партии оказался в лагере, и мы пошли с ним выручать нашего незадачливого проводника. Все закончилось благополучно.

К вечеру собрались все сотрудники, мы познакомились и отметили встречу. А на утро начались маршруты.


ПОЛЕВЫЕ РАБОТЫ

Пробыли мы на перевале недолго и перебрались к базе на берегу реки Хунгари. На этом закончилась первая часть полевых работ. Дальше предстояло исследовать площадь, поднимаясь вверх по реке на лодках — батах. Наш проводник Акунка оказался отменным охотником и рыбаком. Он убил сохатого и поймал крупного тайменя. А потом, при движении в верх по реке, острогой добывал крупных линков (деликатесная рыба). Кстати сказать, орочены — проводники ели эту рыбу сырой, без соли или каких-то приправ. Я попробовал — мне не понравилось. Тогда молодой проводник Сергей посоветовал ее посолить и приперчить — получилось очень вкусно!

Добытое продовольствие засолили в бочонке, частично завялили и питались им в период передвижения до первого лабаза с продовольствием, завезенным еще зимой на собаках.

Время от времени разбивали лагерь и ходили в маршруты по притокам главной реки. Ходили мы обычно по двое. Партия была небольшая: начальник, техник — геолог, старший коллектор, двое работяг, два проводника и я. Всего восемь человек. Двигались на двух батах.

Были у нас и приключения. Одно из них — потеря бата. Дело было в том, что мы, поднимаясь вверх по реке Хунгари, припозднились с остановкой на ночлег и легкомысленно расположились на речной косе. Поставили палатку, пока готовился ужин, прямо на прибрежном галечнике. Вытащили баты, один из которых был сильно загружен, а другой — полегче. Поужинали и легли спать. Я ночью проснулся и хотел выйти на улицу, но неожиданно обнаружил, что в палатке хлюпает вода. Выскочил на улицу, а коса наша залита полностью водой. Я поднял шум. Все вылезли из палаток и принялись перетаскивать имущество на твердый берег. И тут обнаружилось, что одного бата, который был полегче загружен, на косе нет. Мы в пожарном порядке перетаскали все имущество и, привязав оставшийся бат, разожгли костер и до утра сушили вымокшие вещи.

Произошла же эта беда в связи с тем, что в верховьях реки были дожди и уровень воды в реке поднялся… Но самое неприятное в этой ситуации было то, что с потерей одного бата вся партия не могла перемещаться на одном оставшемся. Меня и второго проводника, как самых молодых, отправили вниз по течению реки. Шли мы по твердому берегу, заросшему кустарником и мелколесьем. И, наконец, выйдя к воде, мы обнаружили свой бат, сидевший на мели. Это была радость! На нем мы и отправились к лагерю.

Но, к сожалению, полученный урок не пошел в прок… Поднявшись в самое верховье реки Хунгари, мы разбили лагерь на крутом берегу высотой около трех метров. Дело было осенью, шли дожди. Уровень воды в реке поднимался быстро, и баты мы всегда привязывали. Прошло несколько дождливых дней, и однажды утром у нас ночью один бат все-таки исчез. Уровень воды поднялся настолько, что веревка, на которой он был привязан, оборвалась, и его унесло течением. И мне с молодым проводником пришлось идти вниз по течению и искать бат…

Это было не просто. Берег был крутой и заросший крупными стволами деревьев. При этом еще и основательно захламлен валежником. Наконец мы вышли к упавшему поперек реки, подмытому течением, крупному стволу тополя. Наш бат оказался прижатым течением к его ветвям и стволу. Образовалась своеобразная плотина, через которую устремился водный поток. Мы пытались вытащить бат, но нам это не удалось. Даже пошевелить его мы не смогли… Тогда мы решили отрубить ствол лежавшего в воде дерева, полагая, что весь ствол вместе с ветвями под напором воды развернется по течению и давление на бат уменьшится. Мы прочно привязали бат веревкой и начали топором рубить толстенный ствол упавшего дерева. Когда было перерублено больше половины ствола, струей воды он начал постепенно разворачиваться кроной вниз по течению… Давление на бат резко уменьшилось, и он освободился. Нам удалось подтащить его к берегу, вылить всю воду и дотащить до лагеря.

При осмотре была обнаружена длинная трещина по дну. С таким дефектом далеко не уплывешь! Пришлось использовать накопившиеся жестяные банки. Их резали на полосы и мелкими гвоздиками прибивали к днищу. Таким образом, плавучесть бата была восстановлена, и мы благополучно добрались до базы.

Не обошлось без неприятностей и посерьезней… Однажды, в камеральный день в лагере осталось четыре человека: я, старший коллектор Василий, и двое рабочих — Демьян и Иван. Я сидел у костра и расшифровывал маршрутные записи. Вдруг у меня за спиной грохнул выстрел и раздался отчаянный крик. Я вскочил и увидел Демьяна, лежащего вдоль палатки, в крыше которой зияло круглое отверстие. В палатке я застал неподвижно сидящего Василия с ружьем в руках. Было ясно, что Василий нажал на курок заряженного ружья, а в это время мимо проходил Демьян. Отверстие было на высоте человеческого роста. Не трудно представить, что могло бы случиться… Ну, пришлось провести разборку произошедшего события…

Дважды в маршрутах мы встречались с косолапым. Первый раз мы шли в маршрут через горельник с упавшими деревьями. Идти можно было только по лежащим засохшим стволам. Попутно можно было подкормиться малиной, кусты которой проросли сквозь валежник. Меня угораздило наступить на ветку, она с треском обломилась и рядом со мной кто-то громко рявкнул! Я стремглав вскочил на предательский ствол и по колебанию кустов малины и треску сухостоя определил направление побега зверя. А пройдя по стволу несколько шагов, я увидел медвежью лежку! Медведи тоже ведь любят малину! Вот я бы упал на него…

Вторая подобная встреча случилась, когда мы шли в последний двухдневный маршрут. Стояла задача: по одному ключу подняться до перевала, а по другому спуститься к реке Хунгари. Мы торопились, чтобы успеть выполнить задание в срок. Дошли почти до перевала и остановились передохнуть. Я делал записи, а проводник Сергей спустился к журчавшему ручью взять шлих (пробу). И вдруг снизу, довольно близко, раздался треск валежника. Я подошел к ключу — проводник был на месте. Я ему сказал, что кто-то идет за нами.

Он прислушался, побледнел и сказал:

— Однако, медведь…

Я тогда спросил:

— А что же делать?

И услышал в ответ:

— Однако не знаю!

А у нас даже ножа перочинного не было — сломался в самом начале маршрута. Так и стояли мы с открытыми ртами… А звуки движения зверя стали доходить со склона борта русла ключа. То треск сломившейся ветки, то осыпь камней… Потом звуки стали удаляться в направлении нашего маршрута, и мы, когда все стихло. Двинулись в том же направлении к перевалу.

Пройдя метров 50, обнаружили следы медведя по поднимавшейся смятой траве. И вытоптанной тропинке во мху — след в след. Дальше лес поредел, и мы вышли на перевал, покрытый брусникой. Туда и шел косолапый. А вскоре мы обнаружили и другие признаки его пребывания в этих местах. Но нам, слава Богу, дальше идти надо было вниз, под горку.

Маршрут закончился благополучно и в срок.

Случались и другие трудности. Дело в том, что в нашем районе работал еще один поисковый отряд — Ленинградской аэромагнитной экспедиции. У них был один бат, трое рабочих, один профессор, и проводник. Мы с ними встретились четыре раза. Первый раз на базе. Второй — когда поднимались вверх по реке Хунгари. Третий и четвертый разы, когда спускались вниз по реке, и обе эти встречи случились при трагических обстоятельствах.

Мы спускались вниз к базе и остановились на ночлег у устья притока реки. Утром я пошел к реке умыться и обратил внимание на плывущий сверху предмет, похожий на бат с сидящим на корме человеком. Пока соображал, кто это мог быть, бат поравнялся со мной, и я спросил у человека в нем, почему он один? Не помню, что он ответил, но успел сказать, что у него нет ни шеста, ни весла. Пришлось срочно спустить на воду свой бат и, захватив веревку, поплыть к нему. Привязав к его бату веревку, я потащил его к берегу. К месту, где был наш лагерь… Выяснилось, что это был один из сотрудников — профессор отряда, работавшего в этом районе. Он рассказал, что спал в бате, когда его смыло в речку и понесло вниз. Проснулся он уже далеко от своего лагеря. И если бы ни я, его унесло бы в реку Хунгари, до которой было уже недалеко с вытекающими далее последствиями…

А к концу дня пришли и еще двое из членов этого горе-отряда. С собачкой… Как оказалось, у них еды уже не было, и они голодали. Зато у них было много газет. И ведь было уже начало октября, а мы не имели никаких сведений о войне. Прочитав газеты, мы были ошеломлены положением дел на фронте. Затем мы их накормили и поделились продуктами. При этом спросили — как это так: продуктов нет, а газет свежих много! Оказалось, что их экспедиция вела аэрофотосъемку, и над ними все время летал самолет, с которого иногда сбрасывали газеты, соль и сахар, которые не всегда попадали им в руки. Так как пакеты с продуктами чаще разбивались об землю или падали в воду, в результате все портилось или пропадало. Начальник этой экспедиции остался в Комсомольске-на Амуре и, отправляя отряд, сказал, что продуктов много с собой брать не надо — в лесу хватает дичи, а в реках — рыбы. «С голоду не умрете!» Зато загрузил их конской упряжью, канатами и другими не очень нужными вещами, полагая, что в тайге можно ездить на лошадях.

Волею судьбы с двумя участниками этого отряда мне довелось встретиться еще раз. При еще более трагической ситуации…

Это случилось в период нашей эвакуации по окончанию полевых работ. Начальник нашей партии рассчитался с проводниками и рабочими, передал им один бат, и они уплыли на нем, прихватив двух рабочих. А на базе еще было немало груза и сотрудников, которых надо было перевезти до трассы. И это было поручено мне. Батом управлять я уже научился, но путь по реке мне не был известен. Правда, некоторые ориентиры мне дали проводники…

Мы загрузили бат под «завязку» и отправились с Василием в путь. А на базе остались люди и некоторый груз. Путь был не простой… Один раз сели на мель и пришлось разгружать полностью бат и идти по другой протоке. При этой операции произошел трудный момент. У моего помощника Василия, когда бат сошел с мели, на глубоком месте затянуло под лодку шест. А он попытался его удержать. Но течение было столь велико, что он свалился наполовину за борт и окунулся в воду. Выпрямиться же ему не хватало сил. Пришлось мне перебежать с кормы в переднюю часть бата и буквально за шиворот вытащить на свет Божий Василия. Необходимо было разжигать костер, коль вода была довольна холодная. Ведь начались уже заморозки. Василий согрелся, высушил одежду. Мы загрузили бат и двинулись дальше.

Нам повезло: мы проплывали мимо сидевшей на откосе стаи гусей, и мне удалось одного из них подстрелить. Но возникла другая проблема. Река текла буквально в ущелье мощным потоком. Бат двигался по течению очень быстро. И вдруг поперек фарватера, как шлагбаум, завис над водой, на высоте 1,5 метров, огромный развесистый тополь. Куда-нибудь свернуть не было никакой возможности. Я успел только высмотреть небольшой просвет между ветками и крикнуть Василию, чтобы он лег ничком. Сам же направил бат в просвет и едва успел упасть на дно лодки. Бат благополучно проскочил опасное место, а река сделала крутой поворот, и весь поток оказался направлен под чудовищным напором на высокий скалистый берег. Но я, каким то чудом, успел выйти из этого потока на водную гладь…

Так мы добрались до трассы, где нас ждал грузовик. Мы разгрузились. Сварили гуся и угостили вкусным наваристым супом всю компанию, среди которой была и симпатичная девушка…

Но нам предстояло подняться на базу еще раз за оставшимися там грузом и людьми, правда по известному уже пути и без препятствий, не считая одного случая, о котором я упоминал ранее… Мы немного не дошли до базы, где нас ждали, и решили заночевать. Поставили палатку, сварили на ужин свежий картофель, который накопали на огороде зэковской колонны, из которой все уже были эвакуированы.

Василий лег спать, а я пошел посмотреть — все ли в порядке в нашем таборе. Уже смеркалось. Бат привязан, костер погашен, и я оглядел гладь реки. В этом месте она широко разлилась. И вдруг…заметил плывущий сверху предмет — не то коряга, не то сохатый… И плыл этот предмет прямо на мостовую опору (бык) будущего железнодорожного моста, который строили зэки. Стало видно, что это плот, на котором стоял человек, пытающийся изменить направление движения своего судна какой-то тонкой палкой. И был виден еще один человек, который сидел неподвижно, сгорбившись… Я позвал Василия помочь мне столкнуть бат и по возможности быстро поплыл к плоту. Дело в том, что немного ниже по течению река делала крутой под 90 град. поворот и весь водяной поток с огромной скоростью бил в скалу. Если бы плот попал в этот водоворот, люди погибли бы без сомнения! На плоту был канат. Я привязал его к бату и погнал к берегу, где росли крупные деревья. Обмотал натянувшийся канат вокруг ствола ели, и мы стали с Василием подтягивать плот к берегу. Стоявший на плоту человек, сошел на берег сам, а сидевшего, мокрого и замерзшего, пришлось выносить на руках. Разложили жаркий костер, стали сушиться. Неожиданных гостей накормили горячей картошкой. Это оказались работники из аэроотряда, с которым мы уже раньше встречались…

Они спускались с экспедиционным имуществом, среди которого оказалась одна фляга со спиртом. Для «сугрева» они все время прикладывались к ней и, в конце концов, сильно захмелели. Попали в водоворот, плот опрокинулся. И они оказались в воде. Все снасти для управления плотом были утеряны. И они плыли дальше по течению без руля и без ветрил. Мокрые и замерзшие…

Проплыли они и мимо нашей базы, на которую мы как раз направлялись, и на которой в этот раз не оказалось никаких плавсредств, и поэтому никто не мог им помочь…
Наговорили они нам кучу благодарностей, и мы все улеглись спать…

Утром, позавтракав, со своими новыми попутчиками мы добрались до базы. Погрузили оставшееся имущество и, взяв своих коллег, отправились по знакомому нам уже пути вниз по реке.

На ожидавшем нас грузовике мы доехали до Комсомольска-на-Амуре. Через несколько дней, уже в октябре месяце, я был в Хабаровске и думал только о том, как можно скорее уехать в Москву! Но это оказалось очень и очень не просто. Билет на Московский поезд купить было невозможно. Я каждый день приходил на вокзал к поезду. В кассе билетов всякий раз не оказывалось…

Руководство геологического управления предлагало мне остаться у них работать с гарантией отсрочки от призыва в Армию. Но я категорически отказался от этого предложения. Я рвался только в Москву! А купить билет на поезд до Москвы я никак не мог, несмотря на то, что всякий раз был в очереди первым. Только спустя некоторое время я выяснил причину: к кассе подходили железнодорожники и через голову стоявших в очереди людей подавали кассиру деньги. При этом они скупали ВСЕ билеты! Меня это очень возмутило, и я устроил скандал. Кончился он тем, что я раскидал пришедших на этот скандал милиционеров, но патрулю военного коменданта «сдался»…

Комендант выслушал меня и миролюбиво сказал, что на следующий день будет сам дежурить в кассе и билет я смогу купить. Действительно, так и произошло. Но билет, увы, оказался только до г. Кирова, а до Москвы их не продавали. Но я был рад и этому.


ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ

Поезд шёл медленно, с долгими остановками. И постепенно возникло впечатление, что война куда более серьёзна, чем могло показаться в глубоком тылу.

Начиная от Новосибирска негде было купить продукты. И всё чаще на встречу шли санитарные поезда. Количество раненых было огромным и масштаб беды постигшей нашу страну, становился всё очевидней.

В Новосибирске в наш вагон сели два выписавшихся из госпиталя раненых солдата. Мы с ними быстро подружились. Я отоваривал их продовольственные талоны, что было нелегким делом из-за большого количества желающих «отовариться», но я обладал «пробивной силой» и зарабатывал пропитание на всех.

Доехав до Кирова, я выяснил, что поезд идёт до Москвы, но билеты не продавали, и пришлось дальше ехать «зайцем». Вагоны были забиты новобранцами, ехали выписавшиеся из госпиталя раненые фронтовики. Двое из них были из Подмосковья. Вот они меня и выручали. Когда проходил контролер, один из них отдавал мне свой билет, а сам «примазывался» к группе новобранцев. Ехали медленно, подолгу стояли, пропуская эшелоны, двигающиеся на фронт, и санитарные поезда. Но ближе к Москве вагоны опустели. Сошли и мои друзья — фронтовики. В вагоне осталось только несколько человек. Был конец ноября 1941 года…

Первое впечатление от Москвы было тревожным. В городе стояла необычная тишина: не было привычного движения пешеходов на улицах и было очень мало городского транспорта; здания закамуфлированы, в небе плавают аэростаты воздушного заграждения…

С трудом добрался до общежития. Встретил знакомых студентов, коменданта. Он устроил меня в одной из комнат. В общежитии было очень холодно, так как перемерзла отопительная система, и некоторые комнаты заливало водой. От студентов узнал, что институт на днях эвакуировали в Семипалатинск, а сегодня как раз отправляются последние машины с продовольствием и учебными пособиями для уже уехавших студентов и сотрудников, среди которых была и моя сестра. И я поехал в институт на Моховую улицу.

Временно исполняющий обязанности ректора Степанов, зав. кафедрой физкультуры, начал меня уговаривать эвакуироваться вместе со всеми. Но я категорически отказался. Не для того я целый месяц добирался до Москвы. Тогда он мне устроил отсрочку от призыва в армию, как студенту четвертого курса, сказав при этом, что в Москве остались несколько студентов и преподавателей, которые будут вести занятия. Какое-то время я ходил на эти занятия, дежурил по ночам на крыше, сбрасывал зажигательные бомбы. Записался в ополчение Краснопресненского района Москвы, работал в кафедральной мастерской, готовившей гранаты для фронта. Но главным для меня было попасть в формирование Московского ополчения, в котором было основное количество наших студентов. Мне удалось добраться до одного подразделения — 5-ой, а в последствии переименованной в 158-ую, стрелковой дивизии, сформированной из Московских ополченцев — добровольцев.

В райкоме комсомола мне дали рекомендацию в это подразделение, минуя райвоенкомат. И зачислили в роту противотанковых ружей (ПТР), состоявшую главным образом из студентов МГРИ. Ее так и именовали — «ротой МГРИ»…

С неделю — две я проходил военную подготовку: бросал противотанковые гранаты, стрелял из ПТР. В начале января 1942 года нашу дивизию перебросили в район боевых действий на Ржевском направлении Западного фронта.

Высадились мы на станции Сележарово и двинулись к фронту, где шли бои. Не обошлось без огрехов. При разгрузке матчасти был утерян штык с моей винтовки. Обнаружилось это после того, как мы отошли на некоторое расстояние от места разгрузки. Винтовки везли на санях и уже в походе стали раздавать их владельцам. Мне почему-то досталась винтовка без штыка и, командир роты отправил меня назад на поиски злополучного штыка. Я тщательно обыскал место разгрузки, но штыка не нашел. И уже собирался вернуться назад к своей роте, удрученный случившимся, как поднял глаза на снежный сугроб, насыпанный при чистке площадки еще до нашей разгрузки, и увидел в рыхлом снегу четкий отпечаток следа в форме штыка.

Вскарабкался на сугроб, погрузил руку в снег и… вытащил штык! К великой моей радости… Дальше уже я ринулся догонять, уходившую на передовую линию фронта, в свою роту. Догнал и доложил командиру роты.


НА ФРОНТЕ

По пути движения дивизии проходили места и следы боев или уничтоженных деревень с одинокими печными трубами на пепелищах, изможденное население, местные жители, оставшиеся живыми после боев: старики, дети, женщины, выходившие на встречу. Некоторые из них угощали солдат картофелем, а то и салом. Мы в благодарность дарили им мыло, белье и другие бытовые вещи. Кстати сказать, наша рота не имела своей кухни, и мы скоро съели наше «НЗ» (неприкосновенный запас) и тоже голодали.

Мы пришли к отбитой у немцев, и сохранившейся поэтому, деревне. Заняли оборону и заняли несколько уцелевших домов. Выставили боевое охранение, которое попал и я. Замерзли, лежа в снегу, отчаянно… Поэтому, когда нас сняли с поста, мы ринулись в избу. Кто успел, заскочил на печку, на которой пристроился и я. Деревня была набита солдатами и офицерами, снующими по деревне; материальной частью…

А оборона у немцев была построена узлами, причем немцы занимали господствующие, высоко расположенные населенные пункты, с которых хорошо просматривались соседствующие деревни. Естественно, скопление наших войск в одном месте не могло не привлечь их внимания. Вскоре налетели штурмовики (три звена) и началась бомбежка… Возле нашей избы во дворе, где стоял наш обоз с боеприпасами, разорвалась фугасная бомба, и одна стена дома была целиком выбита. Кто-то открыл люк в подполье и многие попадали в него. И я с ними. Сидим под печкой, а немцы, отбомбившись, начали простреливать из пулеметов очередями дома. И, если стреляли светящимися трассирующими пулями, в подполье они были хорошо видны.

Немцы отстрелялись, и мы вылезли из подполья. Оказалось много раненых и убитых людей и лошадей. Горят сани с боеприпасами. Паника. Но никак не верится, что здесь убивают людей по-настоящему. Не успел разобраться в случившемся, снова гул самолетов. Но мы уже имеем опыт — подальше от деревни, в поле! Отсюда видно, как пикируют самолеты, как и куда летят бомбы, от которых можно убежать. Становится очевидным, что можно стрелять по самолетам, низко летящим над нами. Нестройный залп из винтовок. Один, другой… И наш первый трофей, рисуя на фоне неба дымную полосу, РУХНУЛ!

Танков на нашем направлении нет. Складываем в обоз ПТР, вооружаемся винтовками, автоматами и — в ряды пехоты, наступающей на деревню Жуковку. Атаки захлебываются. Отступаем…


КОРОТКИЙ ОТДЫХ

Забираюсь на печь. И вдруг в избе…разрывается снаряд! Сваливаюсь с печки. В избе смрадно, стоны, крики, солдаты бегут из дома, живые выносят раненых… Выясняется, что у минометчиков мина не вылетела из ствола — застряла, и минометчики внесли его в избу и сунули в печь. Стали отогревать, держа ствол дулом вниз… Многие из тех, кто спал на полу и тех, кто держал ствол, — погибли. Меня второй раз (и не последний) спасла печь…

Снова идем в наступление. Командир отдает приказ брать с собой ПТР. В наступление идем с рассветом по глубокому снегу. Идем на виду у немцев. И вдруг — шквал огня — пулеметы, минометы из соседних опорных пунктов. Пулемет поставлен в церкви и расстреливает наших бойцов сверху. Мы зарываемся в снег. И все наши попытки идти в атаку, захлебываются.

К вечеру приказ — отступить! Немец пытается контратаковать. Но безуспешно. Наши бойцы отбивают контратаку. Выходим из-под обстрела.

Командир считает количество ПТР. Одного ружья не хватает. А я вспомнил, что в соседний со мной расчет было прямое попадание мины противника.

Расчет погиб. Очевидно, ружье тоже вышло из строя. Но командир приказывает вернуться и принести ружье. Все отступают, а я должен идти на огневой рубеж, который простреливается пулеметным огнем. Делать нечего, пошел. А пулемет, установленный на церкви, действует. Еще достаточно светло. Я ползу в снегу. Только приподниму голову — он выпускает очередь. Я пока ползал в снегу, вспотел, белье сырое. Когда прекратил двигаться, стал замерзать. Даже заснул! Немец пострелял в мою сторону на всякий случай и замолк. Я проснулся и снова пополз к ружью.

Действительно ружье лежало на месте. Как оказалось, ствол был погнут, а бойцы были мертвы. Обратно пришлось ползти с ружьем. Белье растаяло, стало тепло.

Принес я это непригодное для употребления ружье, когда стемнело, и сдал с рук на руки командира, который сидел в теплой избе и пил чай.

Через день или два снова приказ — наступать на соседнюю деревню. В роте ПТР осталось всего двенадцать человек: Николай Квасов, Николай Дренов, Игорь Хрисанфов и другие. Вышли мы на рубеж атаки с утра пораньше. Рота ПТР — на левом фланге. Раздается команда — в атаку! А уже стало светло. Повторный выкрик: — «Рота МГРИ — в атаку!» И пошли мы в атаку… Первым шел Хрисанфов. Он, высокий, по глубокому снегу шел быстро. Мы — следом. Немцы начали нас обстреливать из автоматов и пулеметов. Хрисанфов бросил через снежный вал гранату и упал сам, подкошенный пулеметной очередью… Погибло и еще несколько человек… И больше в атаку никто не пошел — ни из роты МГРИ, ни из пехоты… Приказа отступать не последовало. И мы заняли круговую оборону (шесть человек) в воронке от крупной мины.

Пролежали до темноты практически без движения. Когда стемнело, решили послать связного в полк, чтобы выяснить, что нам делать. И вдруг послышались голоса рядом — оказывается, идет наша полковая разведка. Недолго обсуждаем положение дел. Решение приходит быстро — надо идти вместе. Ползком, по глубокому снегу подкрадываемся к первому дому, окруженному снежным забором.

Короткое, дружное: — «ура!», и мы — под стенами дома. Забросать через стекла окон дом гранатами — минутное дело. Разрывы гранат, стрельба поднимают панику в стане врага…

По деревне, вытянувшейся вдоль дороги, заметались немцы. Еще бросок — второй дом наш! И немцы не выдержали. Паника доделала остальное.

Подоспевшие пехотинцы овладели всей деревней. С ходу были заняты еще два или три укрепленных пункта, за которыми ранее бои шли в течении целой недели. Но об этом мне рассказали уже в полевом госпитале — я был ранен…

Успех не прошел даром. Из шести последних бойцов роты «МГРИ» нас осталось только двое…

Вот на такие оборонные пункты нас и бросали в атаку среди белого дня, когда на снегу мы для немцев были, как на ладони. Стреляли по нам сразу из нескольких опорных пунктов… Так бездарно воевали…


1942 г. В госпитале в г. Новый Иерусалим. С.С.Сулакшин — справа в первом ряду

После первого ранения в феврале 1942 г. и лечения в госпитале в Подмосковье (г. Новый Иерусалим), я был откомандирован на курсы младших лейтенантов при 20-ой Армии (г. Щелково). Получил две профессии: минометчик и штабной офицер (адъютант старший стрелкового батальона). По окончанию курсов получил звание младшего лейтенанта и был направлен в начале сентября на фронт в 312 СД. И назначен в 1-ый стрелковый батальон 1079 стрелкового полка на должность адъютанта старшего (начальника штаба).

1942 г. Курсы младших лейтенантов. Минометчик С.С.Сулакшин

В батальоне эту должность занимал младший лейтенант, окончивший те же курсы, только без штабной подготовки. Так я провоевал больше двух лет в одном и том же воинском подразделении, дослужившись до звания «капитан».

312 СД наступала на Волоколамском направлении, имела большие потери и остановилась на заранее оборудованной обороне немцев. Сделав несколько попыток преодолеть сопротивление немцев, неся большие потери, батальон получил приказ занять оборону: рыть окопы, строить блиндажи и землянки…

Наш участок обороны был весьма неудобен — залесен и заболочен. В окопах стояла всегда вода, видимости практически никакой. Лес пришлось вырубать. Вызывая на себя огонь противника. Можно представить, как было трудно строить оборону, тем более, не имея полный личный состав…

И только с началом зимы стало немного полегче. Наша оборона была очень уязвима — с большими разрывами между полками. Чем немцы, конечно, воспользовались, прорвавшись в наш тыл ночью, между нашим и 1083 полком. Завязалась перестрелка, и немцы были отброшены. Даже был взят трофей — пленный немец!

Чтобы скоротать время, я иногда ходил в свои «тылы»: санвзвод, хозвзвод и др. службы. Там я познакомился и частенько общался с очень милой санитаркой Ниной, хотя она, как говорили, дружила с одним из служащих — старшиной хозвзвода.

Санвзвод располагался в единственной избе, оставшейся целой. Подходя к дому, я увидел на завалинке дома целый выводок котят. Они спрятались под домом. Я нашел, разрушенную местами завалинку, и пролез в подполье. Мне удалось поймать одного котенка, и я решил забрать его с собой в штабную землянку.

Котенок был абсолютно дикий. Но после общения со мной, а я его кормил, перестал от меня прятаться, охотно шел на руки, сидел на рабочем столике и только убегал под лежанку, заслышав чьи-то шаги. Так я создал себе домашний уют!

Слева на фото С.С.Сулакшин

Однажды, придя в штабную землянку, я увидел на карте нашей обороны и на других бумагах коричневые, маленькие, четкие отпечатки кошачьих лапок. Откуда они взялись? Оказывается, уголок стекла в окошке на уровне земли выпал, и котенок выскочил на улицу, а, заслышав чьи-то шаги, юркнул в землянку обратно! В теплые дни он приспособился вылезать из этого отверстия в окне — погреться на солнышке. А земля коричневого цвета, уже подтаивала. Вот так котенок и устроил мне маленькую диверсию! Пришлось карту обороны переделывать…

Когда пошли в наступление, котенка пришлось отдать в санвзвод Нине в знак некоторого единства…

А в наступление мы пошли в начале 1943 г. Наступление шло на Смоленск.

В нашей полосе наступления в большей части дорог практически не было, и все двигались по колено в снегу. Никакого транспорта у нас не было: станковые пулеметы, ПТР. Боеприпасы солдаты несли на себе. Только батальонные минометы были поставлены на салазки — лыжи: их тащили волоком след в след. Это было весьма изнурительно!

Наш батальон вышел к широкой долине реки Рясна неподалеку от Дорогобужа, куда должен был выйти и полк 1083. Но там было тихо. Спустившись в долину реки, наш батальон, не имея поддержки для наступления, расположился вдоль замерзшего русла реки среди кустарников. Командный пункт батальона разместился на высокой части берега. Все, кроме наблюдательного пункта, спали. Рядом с КП была расположена минометная рота в полной боевой готовности, хорошо замаскированная.

Я сидел в наблюдательном пункте с телефонистом. И вдруг из леса появляются командир нашего полка, майор Лихотворик верхом на трофейном коне, со своей свитой (они шли пешком).

Я скатываюсь с высотки и пытаюсь доложить командиру полка всю ситуацию. Но он начинает на меня орать — где комбат, где пехота!!! Я посылаю за комбатом (он спал) связного, и, пользуясь паузой молчания командира полка, докладываю, что площадка, на которой мы находимся, немцам хорошо видна, пристреляна артиллерией и минометами со всеми вытекающими из этого последствиями и обстоятельствами…

Но он, увидев минометы и подходящего комбата, разразился ругательствами и стал орать, требуя командира минроты: — «Почему минрота здесь, а не на передовом крае!» и т.д. и т.п. В конце концов, приказал минроту спустить в ряды пехоты и поднять солдат в атаку на хорошо подготовленную оборону противника, оборонительная линия которого проходила вдоль берега реки, заросшего лесом, с колючей проволокой и минами, а, главное, не зная количества наших подразделений…

И тут немцы устроили артналет из дальних и ближних огневых точек. Комполка немедленно исчез, а когда артналет кончился, он снова появился, и тут мы услышали перестрелку и сквозь мглу от разрыва снарядов увидели всю нашу минроту (9 минометов!), которые немцы увозили в тыл своей обороны!

Пока комполка выяснял, где полковая артиллерия и посылал связных за пушками, все минометы скрылись! Пушку все-таки прикатили на руках, но стрелять уже было некуда…

Уходя, он подтвердил свой приказ — прорвать оборону противника и продолжать наступление…

Я взял связного и пошел собирать силы. А что в темноте среди кочкарника и кустарника найдешь? Собрал человек 30, назначил командиров и повел их в атаку…

Немцы повесили «зажигалки» и открыли огонь. Стреляли из всех видов оружия. Даже из пушек. От взрывов снарядов взломался лед в реке. На моих глазах затонули два станковых пулемета. Куда подевались остальные, я уже не помню, но пулеметная рота вышла из строя.

Собрал я оставшихся бойцов и кое-как матчасть, и мы снова заняли круговую оборону, но уже не 30, а 18 человек. Я послал связного уточнить, что нам делать. Часа через 2–3 пришел связной с приказом — отступить на походные позиции…

Полк потерял, не считая личный состав, в этой бойне целиком минометную роту и роту станковых пулеметов…

А пока мы лежали в круговой обороне, вдруг услышали звук шагов, подходящего к нам со стороны обороны немцев, и увидели фигуру человека, который на вопрос:- «Кто идет?» — ничего не ответил и стал выходить из круга. На оклик: — «Стой — стрелять буду!» старшего лейтенанта «СМЕРШ» — тоже не прореагировал. И лейтенант выстрелил в спину.

Мы вышли на исходную позицию, а через несколько дней пришел приказ занять оборону, рыть окопы. Строить укрепления, ДЗОТы, ДОТы и др. фортификации. И простояли здесь в обороне мы несколько месяцев.

Не миновало нас «внимание» комполка Лихотворика. Однажды он пришел проверять, как у нас содержится оборона. Сначала проверил документацию, а потом пошел по переднему краю. Причем шел со всей своей свитой не по окопам, а по поверхности земли, рядом с окопами… Местами они проходили по открытой местности по мелколесью. Открытые участки, естественно, просматривались немцами и были пристреляны артиллерией и минометами. Я доложил об этом командиру полка. Он обозвал меня трусом и продолжал двигаться помимо окопов. Когда мы проходили очередную открытую зону окопов, раздался артиллерийский и минометный залп — начался обстрел этой зоны. Ну, все кинулись в окопы. А когда кончился обстрел, мы увидели на деревьях обрывки одежды и частей тела, как выяснилось, адъютанта командира полка…

Было еще и несколько раненых. Комполка, не прощаясь, ушел в тыл обороны…

Вот такой был у нас бравый командир полка. Ему что целую минометную роту положить под огнем, что собственного адъютанта ради глупой бравады под пулю подставить — все одно…

И такие люди зачастую вершили успех самой страшной для русского человека войны…

В начале лета нашу дивизию отвели в тыл на отдых и пополнение. Готовились к наступлению на Смоленск, которое началось где-то в середине 1943 года. Периодически вступали в бой с отступающим противником. Шли по тракту и остановились перед хорошо укрепленной обороной. Наш батальон получил задание зайти в тыл обороны противника и уничтожить ее. В этом районе это была единственная дорога на Смоленск. А шла она через леса и болота…

Батальон растянулся длинной цепью. Впереди шла разведка. И вдруг началась стрельба. Наша разведка перешла поперечную просеку, где было боевое охранение немцев. Завязалась перестрелка. Поднял в атаку солдат. К нам присоединились отставшие и ушедшие вперед бойцы. Наделали мы такого шума, что немцы, побросав тяжелое оружие, бежали без оглядки…

Подошли и наши главные силы. Дорога была свободной. За этот подвиг я был награжден орденом «Красная Звезда». Путь к Смоленску был свободен!

На фото справа С.С.Сулакшин

Но чтобы попасть в город, надо было пересечь речку, а мост был взорван. Переходили по обломкам. А у меня пистолет был всегда за пазухой шинели. Пистолет трофейный, «Вальтер»! И я его потерял! Я так расстроился, когда обнаружил это. И все время думал — где? А когда мы вошли в город, я вычислил, что выпасть он мог только когда, я карабкался по мостовым обломкам. И я послал своего ординарца Александра на поиск пистолета.

Парень он был смекалистый и исполнительный. Часа через два-три он появился в нашем расположении и к большой моей радости с пистолетом за пазухой! Я от радости даже пострелял из него!

А дальше мы двинулись на Витебск. На одной из остановок на отдых слышу, что кто-то ищет Сулакшина. Это оказался почтальон. Он нес мне посылку! Ее послала моя старшая сестра из Москвы. К нашему костру быстро собралась толпа любителей принять участие во вскрытии посылок. А в моей посылке оказалась к тому же бутылка спирта, налитая под горлышко. Поэтому, когда посылку трясли, спирт в бутылке не булькал. Сестра была очень практичной женщиной. И ее практичность принесла нам маленькую, но — радость. Кроме спирта в посылке были еще пара теплых вязаных носков и кусок копченой колбасы. Посылка шла ко мне чуть не месяц! Вот такой был неожиданный и очень приятный сюрприз.

А наш путь повернул на север — в сторону Невеля. Шли ночами, а днем маскировались. В марте 1944 года наш батальон принял участие в освобождении станции «Пустошка». Первая атака была неуспешной, и мне пришлось собирать разрозненных бойцов и поднимать их вторично в атаку, которая была уже успешной. Но я в этой атаке был тяжело ранен. Потерял много крови, из меня извлекли 12 осколков…

Как я уже говорил ранее, на фронте мне сопутствовало определенное везение. Достаточно обратить внимание на то обстоятельство, что я прослужил в стрелковом батальоне более двух лет беспрерывно!-либо в наступлении, либо в обороне — и при этом остался жив!

Кстати, такое стечение обстоятельств, эта моя «передовая» служба, не было случайностью, а происходило благодаря тому, что командир полка Лихотворик меня «не жаловал». А виновницей этой «нелюбви» была санитарка Нина…

Лихотворик усиленно добивался ее благосклонности: перевел из 1-го батальона во 2-ой, потом в санроту полка, а потом в другой полк…

А меня держал все время на переднем крае, даже когда в связи с потерями весь личный состав собирался в один батальон, и становился 1-ым. И всякий раз командир полка оставлял меня адъютантом старшим этого батальона.

Он не пустил меня на повышение по должности в другой полк, на учебу в военную Академию, не подписывал наградные листы и даже не разрешил выдать мне сапоги, когда растаял снег. И я вынужден был носить обмотки и ботинки…

Но был, очевидно, у меня и добрый ангел…

Сначала меня не единожды спасла…печь (я уже рассказывал об этом). А позже — женщина военврач! Это случилось как раз после второго тяжелого ранения, когда я чудом остался жив. И военврач полевого госпиталя не разрешила меня эвакуировать в санитарном поезде, невзирая на все мои протесты. Я так был тогда на нее сердит! А утром она пришла и сказала: — «Ты вот сердишься на меня, а на тот санитарный поезд, в котором тебя не отправили, был налет бомбардировочной авиации, и поезд был уничтожен. Полностью…». Она меня не отправила, и я остался жив.

До осени я пролежал в госпитале в г. Караганде и только в сентябре меня выписали. Тогда я смог вернуться в Москву. Уже демобилизованным, как инвалид III группы.

Восстановился в институте и закончил его в 1948 году.


КОНЕЦ ВОЙНЫ

Окончание войны мы встретили, будучи в институте.

Все высыпали на улицу и ликовали, обнимались, целовались перед Американским посольством (наш институт был рядом с ним). Они открыли все окна и сидели на подоконниках, свесив ноги. Потом мы пошли на Красную площадь. Доцент Калинин П.В., бывший ополченец, прихватил с собой бутылочку спирта, которую пустил по кругу студентов МГРИ. Пошли к Английскому посольству. Приветствовали их.

Радости нашей не было границ.

С.С.Сулакшин (род. 22 ноября 1919 г.)



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
505
1537
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика