Война как духовное посвящение: архетипы русской поэзии — I

Война как духовное посвящение: архетипы русской поэзии — I

«Война дает тот опыт Родины, который созидает народ как единое целое, и ту священную память о героях и жертвах, которая делает и все последующие поколения готовыми к подвигам и жертвам ради защиты своих святынь.

Поэты Войны очень хорошо осознавали, что законы жизни едины, а война лишь выявляет их наиболее острым, ясным и трагическим образом» — приводим поразительно глубокое исследование российской поэзии о Великой Отечественной войне, о ее нравственном и духовном опыте, общекультурной ценности и актуальности в качестве источника знания о живом опыта победы над Смертью и Неправдой Виталия Юриевича Даренского — канд. философ. наук, луганского культуролога, философа, замечательного публициста и просветителя.

Статья «Война как духовная инициация: экзистенциальные архетипы в русской поэзии о Великой Отечественной войне» опубликована в научном издании: Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». 2014. № 1(15)

Фото: Картина художника Б.Неменского «Земля опаленная»


Мы писали о жизни… о жизни,
Не делимой на мир и войну.
(A.Межиров)

В Евангелии сказано, что нужно
больше бояться убивающих душу,
чем убивающих тело… На войне
разрушают физическую оболочку
человека, ядро же человека, душа
его может остаться не только не 
разрушенной, но может даже
возродиться.
(Н.Бердяев)

Наши мертвые нас не оставят в беде,
Наши павшие — как часовые…
(B.Высоцкий)

В событиях, ставящих целый народ на грань жизни и смерти, проявляются самые лучшие, заветные его нравственные черты, которые нужно помнить и хранить навсегда. Поэзия о Великой Отечественной войне, помимо своего особого значения в истории русской литературы, остается неиссякаемым хранилищем исторической памяти и духовного опыта народа, которые никому не удастся разрушить: «Наши павшие — как часовые».

Поэзия о Войне — это совершенно особый род поэзии не только по «тематике», но и по своему внутреннему настроению, по тому человеческому состоянию, которое она передает. Не стоит забывать, что светская поэзия, собственно, и родилась из войны, точнее из памяти о войне. Самая ранняя поэзия всех великих народов — это эпос о войне. Более ранним видом поэзии являются религиозные гимны, но мы говорим о поэзии именно светской.

Однако для современной цивилизации опыт войны и, в частности, опыт военной поэзии приобрел специфическое значение. В период Первой мировой войны, которая официально называлась Второй Отечественной, многие русские философы размышляли о смысле войны. Особенно интересны высказывания Н. А. Бердяева. Он писал: «Война не создала зла, она лишь выявила зло. Все современное человечество жило ненавистью и враждой. Внутренняя война была прикрыта лишь поверхностным покровом мирной буржуазной жизни, и ложь этого буржуазного мира, который многим казался вечным, должна была быть разоблачена.

Истребление человеческой жизни, совершаемое в мирной буржуазной жизни, не менее страшно, чем то, что совершается на войне»; поэтому «физическое насилие, завершающееся убийством, не есть что-то само по себе существующее как самостоятельная реальность, — оно есть знак духовного насилия, совершившегося в духовной действительности зла. Природа войны, как материального насилия, чисто рефлективная, знаковая, симптоматическая, не самостоятельная. Война не есть источник зла, а лишь рефлекс на зло, знак существования внутреннего зла и болезни. Природа войны — символическая. Такова природа всякого материального насилия, — оно всегда вторично, а не первично»[1].

То есть война есть радикальный суд над жизнью, обличающая ее самые глубокие пороки, обычно старательно замаскированные в мирной жизни. При этом в мирной жизни губится не меньше человеческих судеб и жизней, но лишь под лицемерным покровом «нормы» и привычки.

Еще Н.А.Бердяев писал: «В Евангелии сказано, что нужно больше бояться убивающих душу, чем убивающих тело. Физическая смерть менее страшна, чем смерть духовная. А до войны, в мирной жизни убивались души человеческие, угашался дух человеческий, и так привычно это было, что перестали даже замечать ужас этого убийства. На войне разрушают физическую оболочку человека, ядро же человека, душа его может остаться не только не разрушенной, но может даже возродиться.

Очень характерно, что более всех боятся войны и убийства на войне — позитивисты, для которых самое главное, чтобы человеку жилось хорошо на земле, и для которых жизнь исчерпывается эмпирической данностью. Тех, кто верит в бесконечную духовную жизнь и в ценности, превышающие все земные блага, ужасы войны и физическая смерть не так страшат. Этим объясняется то, что принципиальные пацифисты встречаются чаще среди гуманистов-позитивистов, чем среди христиан. Религиозный взгляд на жизнь глубже видит трагедию смерти, чем взгляд позитивно-поверхностный. Война есть страшное зло и глубокая трагедия. Но зло и трагедия не во внешне взятом факте физического насилия и истребления, а гораздо глубже»[2] [Курсив мой. — В.Д.].

В выделенных нами словах содержится именно тот важнейший смысл войны, который делает ее духовным испытанием народа и который, несмотря на огромные жертвы и бесчисленные трагедии, делает народ сильнее, чем он был ранее, именно в нравственном, духовном отношении. Война дает тот опыт Родины, который созидает народ как единое целое, и ту священную память о героях и жертвах, которая делает и все последующие поколения готовыми к подвигам и жертвам ради защиты своих святынь. Поэты Войны очень хорошо осознавали, что законы жизни едины, а война лишь выявляет их наиболее острым, ясным и трагическим образом.

Александр Межиров

Об этом со всей определенностью сказано, например, в строках А.Межирова:

О войне ни единого слова
Не сказал, потому что она —
Тот же мир, и едина основа
И природа явлений одна.

Пусть сочтут эти строки изменой
И к моей приплюсуют вине:
Стихотворцы обоймы военной
Не писали стихов о войне.

Далее мы кратко выделим три важнейшие, как нам представляется, смысловых, мировоззренческих «узла» поэзии о Великой Отечественной войне, определяющих ее непреходящее духовное значение. Это попытка в рациональных категориях очертить специфику того опыта, который всегда остается насущным для людей любой эпохи. Эти «узлы» носят характер особых экзистенциальных архетипов, то есть являются универсальными общечеловеческими смыслами, скрытыми за эмпирическими явлениями культуры, в том числе и в поэтических текстах. Поэтому они требуют специальной «расшифровки».

Из огромного массива поэтических текстов о войне мы выделяем такие, в которых эти архетипы наиболее явственны; а принцип отбора состоит также и в том, чтобы эти тексты имели высокий художественный уровень и принадлежали достаточно известным авторам.

Такой ракурс рассмотрения избран, во-первых, исходя из принципа понимания поэзии о войне как важнейшего средства передачи не только исторической, но и экзистенциальной и нравственной памяти поколений; а во-вторых, потому, что при достаточно широком исследовании военной поэзии в предшествующие десятилетия (особенно следует отметить работы А. М. Абрамова[3]), именно уровень базовых экзистенциальных архетипов в них почти не затрагивался, поскольку это не входило в парадигму советского (и не только советского) литературоведения.


АРХЕТИП-I: ПРОХОЖДЕНИЕ ЧЕРЕЗ СИМВОЛИЧЕСКУЮ СМЕРТЬ

Во всех человеческих культурах Война является одним из символов «инициации», то есть символического прохождения через смерть, испытания смертью, после которого человек приобретает особый опыт, позволяющий смотреть на жизнь и оценивать ее как бы со стороны, «с точки зрения вечности». Погибшие на войне — те, для кого смерть стала не символической, а реальной, после инициации воспринимаются как бессмертные — то есть утвердившие свое бытие в вечности и покинувшие этот мир. В лирической поэзии появился и особый прием самоотождествления автора с погибшим, высказывание от его имени.

Александр Твардовский

В русской поэзии о Великой войне самым ярким примером этого является знаменитое «Я убит подо Ржевом…» Твардовского:

Я убит подо Ржевом,
В безымённом болоте…

И во всём этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастёрки моей.

Я — где корни слепые
Ищут корма во тьме,
Я — где в облаке пыли
Ходит рожь на холме.

Где травинка к травинке
Речка травы прядёт,
Там, куда на поминки
Даже мать не придёт…

Я убит и не знаю —
Наш ли Ржев наконец?

Самоотождествление автора с погибшим парадоксально: погибший полностью за пределами этого мира, но боль его не покидает: «Наш ли Ржев наконец?»… А главное, зачем живому поэтически ставить себя на место мертвого? Чтобы пережить величие и бренность земной жизни в их особом парадоксальном единстве — и чтобы побороть в себе страх смерти. Вот это переживание и преодоление страха и есть результат духовной инициации.

Поэт Сергей Орлов

Похождение через смерть поэты описывали и более буквально, даже передавая сам этот миг: например, Сергей Орлов («Мой лейтенант»):

Страшно ли? А как же, очень просто:
С ревом треснет черная броня,
И в глаза поток упрется жесткий
Белого кипящего огня.
Только что в сравнении с Россией
Жизнь моя? Она бы лишь была…

Это написано на личном опыте: когда немецкий термитный снаряд прожег толстую броню тяжелого танка KB, и белое адское пламя ворвалось внутрь, и нечеловеческие крики заживо сгорающего экипажа заглушали грохот боя, лейтенанту Сергею Орлову удалось выпрыгнуть из башенного люка за мгновение до взрыва боекомплекта — он еще был нужен Богу и Родине чтобы написать «Его зарыли в шар земной…» и еще много других стихотворений, которые в русской поэзии останутся навсегда. Всю жизнь он потом носил стигматы тяжких ожогов на лице, и понял в этом особый смысл:

Вот человек — он искалечен,
В рубцах лицо. Но ты гляди
И взгляд испуганно при встрече
С его лица не отводи.

Это лицо — как внутренняя сторона жизни, напоминание о ее цене. В этом проявляется внутренняя амбивалентность Лица как символа открытости человека миру — оно может и являть, и утаивать. Лицо по своей природе стремится являть лучшее, красивое, и утаивать худшее, страшное. А здесь все происходит наоборот: лицо являет то, что лицом не является — изуродованную человеческую плоть. И этим оно являет экзистенциальную правду о мимолетности земного бытия и его скоропреходящих красот.

У С.Орлова, как мало еще у кого, прохождение через смерть показано как рутинная, будничная работа:

Поутру, по огненному знаку,
Пять машин KB ушло в атаку.
Стало черным небо голубое.
В полдень приползли из боя двое.
Клочьями с лица свисала кожа,
Руки их на головни похожи.
Влили водки им во рты ребята,
На руках снесли до медсанбата,
Молча у носилок постояли
И ушли туда, где танки ждали.

Символическое прохождение через смерть, духовная инициация делает человека другим, радикально трансформирует его личность. Но сам этот переход, даже если человек и остается жив, естественно, страшен, мучителен и в физическом, и в душевном смысле. Только в этих муках и этом страхе («Кто говорит, что на войне не страшно / Тот ничего не знает о войне» — Ю.Друнина), на пределе человеческих возможностей, которые оказываются намного большими, чем в мирной жизни, — преображается человеческая душа. Самим человеком это ощущается как погружение во тьму, в объятия смерти, из которых он восстает только чудом. Но именно в этой тьме и отчаянии смерти, царящей вокруг, в человеке вдруг рождается невероятная внутренняя сила — но сила, не разделимая с чувством правды.

Николай Старшинов

Вот как это показано в пронзительных и мощных по духу строках Николая Старшинова:

Они засели на высотах.
И ночью сумрачной и днем,
Нас давят громом пулеметов,
И заливают нас огнем…

А мы лежим в проклятой пади,
Глотая стелющийся дым:
И ни одной продрогшей пяди
Не отдадим, не отдадим!

В канун двадцатипятилетия Победы в еженедельнике «Литературная Россия» были напечатаны стихи Сергея Аракчеева «Безымянное болото»[4]:

Мы в том болоте сутки спали стоя,
Нас допекали мухи и жара.
Оно было зеленое, густое,
Там от застоя дохла мошкара.
Там не хотели рваться даже мины
И шли ко дну, пуская пузыри…
И если б не было за ним Берлина —
Мы б ни за что сюда не забрели.

Это стихотворение важно не только тем, как в нем явлена внутренняя смысловая напряженность войны — из каждого болота словно виден уже Берлин, но и открыт важный парадокс и жизненный символ: в этом болоте проходящие через смерть становятся неуязвимы для нее: прилетающие немецкие мины плюхаются в болотную жижу и не взрываются, потому что их взрыватели рассчитаны на твердый грунт. Конечно, многие погибнут там, но те, кто выживет — воочию увидели, что и сама смерть не всесильна.

Э.Юнгер писал о состоянии некой «метафизической неуязвимости» человека на войне, когда смерть рассматривается лишь как нечто, что «принимается в расчет», но не более того — человек начинает воспринимать себя уже как бы по ту сторону смерти: «Когда борьба идет на духовном плане, смерть принимают в расчет как один из элементов стратегии. Человек становится неуязвимым: мысль о том, что враг может уничтожить его физически, пугает меньше всего… Временами кажется, что он отступает перед близостью смерти, но в этом он похож на полководца, который не спешит подавать сигнал к наступлению и терпеливо ждет своего часа»[5].

В прохождении через смерть важнейшим событием всегда является индивидуальный подвиг, индивидуальная моральная победа над смертью.

Ольга Берггольц

Вот как об этом пишет О.Берггольц, грозная муза блокадного Ленинграда:

Когда прижимались солдаты, как тени,
к земле и уже не могли оторваться, —
всегда находился в такое мгновенье
один безымянный, Сумевший Подняться.

Правдива грядущая гордая повесть:
она подтвердит, не прикрасив нимало, —
один поднимался, но был он — как совесть.
И всех за такими с земли поднимало.

Поднявшийся — это победивший страх смерти, уже прошедший через Смерть, даже если он и будет сражен пулей уже в следующее мгновение. Так, например, произошло со знаменитым Комбатом — навсегда оставшимся на фотографии поднимающим в атаку бойцов — это было под селом Хорошим в тридцати километрах от Луганска, и там сейчас стоит большой памятник ему на шоссе на Лисичанск.

Комбат по фамилии Еременко погиб уже всего через несколько секунд после того, как корреспондент, находившийся на самой передовой линии, под пулями, сделал этот снимок, ставший одним из самых известных и символичных фотоснимков Войны.

Очень интересна в этом отношении советская народная песня «На поле танки грохотали…», в которой поется о гибели танкового экипажа, но поется на мотив свадебной песни! Более того, в ней есть и откровенно раблезианские элементы: песня о гибели заканчивается веселой двусмысленной строкой: «И дорогая не узнает / Какой у парня был конец» — которая одновременно и крайне трагична, указывая на факт гибели, и одновременно шутлива и весела именно в раблезианском смысле — как веселость победы над смертью.

По танку вдарила болванка,
Прощай, родимый экипаж!
Четыре трупа возле танка
Дополнят утренний пейзаж.

Две последние строки могут показаться цинизмом, но это… веселье.

Такой стала русская народна песня в XX веке — лихо рифмующая французские слова «экипаж» и «пейзаж» и бесстрашно смеющаяся в лицо грозной и неотступной смерти.

Интересно также, что эта песня была сложена на мотив известной донбасской песни о гибели «молодого коногона» (здесь его заменили на «молодого командира»), которая существовала в 1920–1930-х годах и которую у нас еще немного помнят до сих пор. Тот первичный вариант шахтерской песни был однозначно печальным и трагичным.

А новый военный вариант вдруг сделал мотив энергичным и веселым. Вообще, мотив «венчания со смертью» и символическая аналогия между свадьбой и похоронами — это, как известно, очень архаический пласт культуры, самый глубокий архетипический сюжет. И вдруг война XX века снова оживила его — и прямо вынесла в поэтику народной песни.

Самоотождествление автора с погибшим часто приобретает и глубоко лирический, почти мистический смысл и звучание. Общность Смерти человеческой, способность пережить чужую смерть как свою — это глубочайший уровень поэтического и нравственного постижения мира (они здесь нераздельны).

Таково стихотворение А.Твардовского «Две строчки»:

Из записной потертой книжки
Две строчки о 
бойце-парнишке,
Что был в сороковом году
Убит в Финляндии на льду.
Лежало
как-то неумело
По-детски маленькое тело.
Шинель ко льду мороз прижал,
Далеко шапка отлетела.
Казалось, мальчик не лежал,
А все еще бегом бежал,
Да лед за полу придержал…

Среди большой войны жестокой,
С чего — ума не приложу,
Мне жалко той судьбы далекой,
Как будто мертвый, одинокий,
Как будто это я лежу,
Примерзший, маленький, убитый
На той войне незнаменитой,
Забытый, маленький, лежу.
(1943)

Отнюдь не случайно здесь это символическое сочетание «мертвый — одинокий». Тема экзистенциального одиночества человека — как известно, ключевая для всей литературы XX века, но обычно она считается сугубо интеллектуальным феноменом, следствием сытой, но бессмысленной жизни в «развитом обществе». Однако возможно, глубже всего она захватывает нас именно в стихах о войне. Страшное экзистенциальное одиночество убитого у О.Берггольц переживается как вселенская, космическая трагедия:

…Как одинок убитый человек
на поле боя, стихшем и морозном.
Кто б ни пришел к нему, кто ни придет,
ему теперь все будет поздно, поздно.

Еще мгновенье, может быть, назад
он ждал родных, в такое чудо веря…
Теперь лежит — всеобщий сын и брат,
пока что не опознанный солдат,
пока одной лишь Родины потеря…

он отдан Родине сейчас,
она одна сегодня с ним пребудет.
Единственная мать, сестра, вдова,
единственные заявив права, —

всю ночь пребудет у сыновних ног
земля распластанная, тьма ночная,
одна за всех горюя, плача, зная,
что сын — непоправимо одинок.

Особый «космизм» самой Смерти здесь становится парадоксальным утверждением особого величия человека, его равномощности миру и его неподвластности смерти, которая забирает лишь тело, освобождая душу:

Мертвый, мертвый… Он лежит и слышит
все, что недоступно нам, живым:
слышит — ветер облако колышет,
высоко идущее над ним.

Слышит все, что движется без шума,
что молчит и дремлет на земле;
и глубокая застыла дума
на его разглаженном челе.

Этой думы больше не нарушить…
О, не плачь над ним — не беспокой
тихо торжествующую душу,
услыхавшую земной покой.

Возвышенный космизм смерти, преодолевающий земной трагизм и передающий катарсис души, находим в известном стихотворении С.Орлова:

Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград.

Ему как мавзолей земля —
На миллион веков,
И Млечные Пути пылят
Вокруг него с боков.

Однако естественно, что далеко не всегда происходит благотворный катарсис, часто и очень часто прохождение через смерть «ломает» душу человека, становится исключительно деструктивным опытом, которые не только ничего не вносит в последующую мирную жизнь, но наоборот, делает ее невозможной для такого надорвавшегося душой человека. Этот случай весьма ярко передан в стихотворении А.Межирова «Прощай, оружие!»

Он от голода умирал.
На подбитом танке сгорал.
Спал в болотной воде. И вот
Он не умер. Но не живет.

Он стоит посредине Века.
Одинешенек на земле.
Можно выстроить на золе
Новый дом. Но не человека.

Он дотла растрачен в бою.
Он не видит, не слышит, как
Тонут лилии и поют
Птицы, скрытые в ивняках.

Война как неисцелимая рана — этот поэтический опыт войны особенно мощно раскрыт в поэме Твардовского «Дом у дороги» (1946). Как справедливо пишет известный критик В.Гусев, «недооценённая и критикой, и читателем в тени „Тёркина“ великая поэма „Дом у дороги“, где голое трагическое чувство просто мешает читать — так напрягаются нервы и чувства все. Солдат вернулся с войны, а дома — нет»[6].

Музыка Валерия Гаврилина «Дом у дороги» по поэме А.Твардовского

«„Дом у дороги“ — отмечает этот автор, — заветная поэма Александра Твардовского… не даёт перевести дух; трудно читать, перечитывать „Дом у дороги“. Нет никаких пауз, интервалов и послаблений; душа напряжена непрерывно — и не вздумайте читать это вслух: слёзы не дадут опомниться, сомнут голос»[7]. Это по существу своему не просто поэтический, а инициационный текст, то есть порождающий духовную инициацию в читателе за счет предельно концентрированной передачи трагического опыта войны. Для того чтобы почувствовать глубинный смысл всей поэмы, нужно лишь вспомнить слова, которые мать говорит новорожденному в плену ребенку:

Живым родился ты на свет,
А в мире — зло несытое.
Живым беда, а мёртвым — нет,
У смерти под защитою.

Страшные слова! Это сказано словно уже с той стороны жизни…

Такой сжигающий душу опыт войны, естественно, существовал во все времена, но, судя по всему, именно для нашей Великой всенародной войны он стал если не доминирующим и определяющим, то, во всяком случае, самым глубоким, глубже всего и навсегда отложившимся в народной памяти. Для сравнения стоит вспомнить поэтическое отражение Первой мировой (Второй Отечественной) войны, которая была мало интересна тогдашним поэтам. Почти единственным исключением стал Н.Гумилев, сам участник и герой этой войны. В его поэзии мы имеем ряд ярких и мощных выражений подлинно народного понимания Войны, воспитанного Православием.

В восприятии войны как таковой Н.Гумилеву свойственна совершенно удивительная эпическая, Гомерова созерцательность[8]:

Как собака на цепи тяжелой,
Тявкает за лесом пулемет,
И жужжат шрапнели, словно пчелы,
Собирая
ярко-красный мед.
А «ура» вдали — как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.

Здесь война переживается как, с одной стороны, обыденная народная работа, а с другой — как некая часть естественного природного, вселенского бытия; здесь явлен какой-то «космический» взгляд на войну.

В таком же эпически-умиротворенном настроении передается в особенно поразительном стихотворении Н.Гумилева «Смерть»[9] и сама смерть воинов — как суровый, долгожданный и торжественный переход в Вечность, в Царствие Небесное:

Есть так много жизней достойных,
Но одна лишь достойна смерть,
Лишь под пулями в рвах спокойных
Веришь в знамя Господне, твердь.

И за это знаешь так ясно,
Что в единственный, строгий час,
В час, когда, словно облак красный,
Милый день уплывет из глаз,

Свод небесный будет раздвинут
Пред душою, и душу ту 
Белоснежные кони ринут
В ослепительную высоту.

Там Начальник в ярком доспехе,
В грозном шлеме звездных лучей,
И к старинной, бранной потехе
Огнекрылых зов трубачей.

Но и здесь на земле не хуже
Та же смерть — ясна и проста:
Здесь товарищ над павшим тужит
И целует его в уста.

Здесь священник в рясе дырявой
Умиленно поет псалом,
Здесь играют марш величавый
Над едва заметным холмом.

Но уже для воинов Великой Отечественной, которых хотя и успели крестить в детстве, но всю остальную жизнь укореняли в безбожии — для них уже не могло быть такого мистериального и умиротворенного восприятия смерти: смерть для них предстала в своем обнаженном бессмысленном лике — и именно в этом самом трудном состоянии они умели победить страх перед ней. Этот опыт бесконечно ценен для всех, независимо от мировоззрения.


ОКОНЧАНИЕ CЛЕДУЕТ


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Бердяев Н. А. Судьба России. М.: ACT, 2005. С. 248–249; 247.

[2] Бердяев Н. А. Судьба России. С. 249.

[3] См.: Абрамов А.М. В огне Великой войны: Проблематика. Стиль. Поэтика. Воронеж: Центр.-Чернозем. Кн. изд-во, 1987. 510 с; Абрамов А. М. Лирика и эпос Великой Отечественной войны: Проблематика. Стиль. Поэтика. М. : Сов. писатель, 1975. 559 с.

[4] Цит. по: Коган Л. Перечитывая Войну (Литературно-критические очерки). М.: Худ. лит., 1975. С. 9, 63.

[5] Юнгер Э. Из философской прозы // Иностранная литература. 1991. № 11. С. 213.

[6] Гусев В. Александр Твардовский // Два Александра: Критические статьи / В.Гусев. М.: МГО СП России, 2008. С. 27.

[7] Там же. С. 28.

[8] Гумилёв Н. С. Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1988. С. 213.

[9] Там же. С. 235.



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
3953
13160
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика