Война как духовное посвящение: архетипы русской поэзии — II

Война как духовное посвящение: архетипы русской поэзии — II

Часть 1 статьи канд. философ. наук, культуролога, философа, публициста из Новороссии Виталия Юрьевича Даренского  «Война как духовная инициация: экзистенциальные архетипы в русской поэзии о Великой Отечественной войне» доступна здесь.

Фото: Картина художника Игоря Кравцова «Последний салют».


АРХЕТИП-2: ВХОЖДЕНИЕ В САКРАЛЬНУЮ ОБЩНОСТЬ ЛЮДЕЙ РОДИНЫ

Прохождение через смерть меняет человека не только самого по себе, но меняет и всю общность людей, именуемую народом. Культуролог Виктор Тер­нер назвал общность людей, проходящий инициацию (символическую смерть) коммунитас (communitas): этот термин обозначает «качество полного неопо­средованного общения, даже единства вероисповедания, между людьми определенной установленной идентичности, которое возникает спонтанно во всех типах групп, ситуаций и обстоятельств...

Чувство единства (sharing) и интим­ности, которое развивается в группе лиц, совместно испытывающих лиминальность»[10]. («Лиминальность» — это особое «пограничное» состояние между жизнью и смертью).

Проходя через смерть в страшной Войне, аморфный ранее народ, не еди­ный по своим качествам и убеждениям, осуществляет вхождение в сакраль­ную общность людей Родины. (Отказавшиеся войти в эту общность становят­ся Предателями в сакральном смысле этого слова, делающим невозможным никакое прощение и забвение в принципе — таковы, например, гитлеровские пособники всех мастей и народностей, из которых ныне пытаются делать «ге­роев»). Сакральная общность людей Родины создается общей бедой и горем, а формируется на века — общей Победой.

Экзистенциально это выражается в том особом опыте, который так скромно, но незабываемо передан в простых строчках С.Орлова:

Только что в сравнении с Россией 
Жизнь моя? Она бы лишь была...

Прохождение через опыт смерти особенно глубока переживается в пери­оды поражений, горя и даже отчаяния. Как писал А.Твардовский, «духовная сила народа способна поэтически сказаться не только и, может быть, даже не столько в песне торжества и победы, но и в песне горя и скорбного гнева, в котором — бессмертие и непобедимость народа»[11]. Именно такие стихотворе­ния заложили нравственный фундамент поэзии о Войне уже в самом ее нача­ле. Например, это «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...» К.Симонова:

Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих...

Здесь сакральная общность устанавливается между поколениями Руси — древней и новой. Именно она и становится основой силы народа.

Юрий Терпиано

Очень важно, что к этой общности присоединяются и недавние враги из белой эмиграции. Более того, например, Юрий Терапиано в стихотворении «Из военного цикла»[12] сознательно и молитвенно воспевает это сакральное единство «белой» и «красной» России, объединенных общей бедой:

В грозе, в дыму, Господь, благослови
И удостой в раю счастливой вести,
Грехов прощенья и Твоей любви
Безбожников и верующих вместе.

Одним покровом, Боже, осени,
Дай русским соснам их прикрыть ветвями,
Штыки, снаряды, пули отклони,
Незримый щит подняв над их рядами.

О, сколько алой крови на снегу!
Встают бойцы навстречу рати черной,
Стоят они, наперекор врагу,
России новой силой чудотворной,

России прежней славою былой,
Как некогда на Куликовом Поле,
В огне Полтавы, в битве под Москвой...
Благослови народ великий мой
В его великой трудности и боли!

Известный российский историк академик Н.А.Нарочницкая писала: «Без осознания смысла Великой русской Победы — этого важнейшего собы­тия нашей многострадальной истории в XX веке невозможно понять суть мировых процессов и судьбу послевоенного СССР. Ибо

Великую Отечествен­ную Войну СССР выиграл в своей ипостаси Великой России... Став Отече­ственной, война востребовала национальное чувство русского народа и его ду­ховную солидарность, разрушенные классовым интернационализмом, очистила от скверны братоубийственной гражданской войны и воссоединила в душах людей, а, значит, потенциально, и в государственном будущем разорванную, казалось, навеки, нить русской и советской истории... в окопах Сталинграда в партию вступили обыкновенные почвенные русские люди, преимущественно крестьяне. И те, кого в двадцатые годы учили по первым большевистским учебникам глумливо называть Святого Благоверного Александра Невского клас­совым врагом, на Прохоровском поле умирали "за советскую Родину" в танке, носящем его имя. Это не парадокс, это Промысел»[13].

Сергей Орлов написал о них стихотворение «Танки в Новгороде»:

Матерь — новгородская София —
Стены опаленного кремля...
Через улицы твои пустые
Мы прошли с ветрами февраля.

Громыхая тяжкою бронею,
Будто витязи седых времен,
Александра Невского герои —
Танковый отдельный батальон.

Эта живая преемственность не дала погибнуть Руси. О ней писала А.Ахматова в знаменитом «Мужестве»:

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.


Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова, —
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

С другой стороны, война и гибель сочетает в единую священную общ­ность Родины всех за нее погибших, независимо от их личных качеств Вот как об этом говорит А.Ахматова:

Ни плохих, ни хороших, ни средних.
Все они по своим местам,
Где ни первых нет, ни последних...
Все они опочили там.

А.Ахматова пишет о своем мистическом видении — единства живых и мертвых в единых рядах страдальцев Ленинграда:

Рядами стройными проходят ленинградцы,
Живые с мертвыми. Для Бога мертвых нет.

Священная общность Родины объединена единой скорбью о погибших. О такой скорби пишет О.Берггольц:

Пусть она, чистейшая, святая,
душу нечерствеющей хранит.
Пусть, любовь и мужество питая,
навсегда с народом породнит.

Незабвенной спаянное кровью,
лишь оно — народное родство —
обещает в будущем любому
обновление и торжество.

Последнее четверостишие — это очень мощная поэтическая формула, выражающая неизменный исторический и нравственный закон: Родина созидается как «народное родство, спаянное кровью» — но оно, в свою очередь, становится неиссякаемым источником сил для совершенствования и преобра­жения человека как личности, его «обновления и торжества».

Причастность к священной общности Родины делает слабого — сильным; а сила Родины состоит из маленьких «капелек» сил ее народа. А.Межиров замечательно написал об этом в «Защитнике Москвы»:

Невысокого роста
И в кости не широк,
Никакого геройства
Совершить он не смог.

Но с другими со всеми,
Не окрепший еще,
Под тяжелое Время
Он подставил плечо:

Под приклад автомата,
Расщепленный в бою,
Под бревно для наката,
Под Отчизну свою.

Был он тихий и слабый,
Но Москва без него
Ничего не смогла бы,
Не смогла ничего.

Причастность к священной общности Родины преображает человека, вдруг выявляет в нем самые высшие человеческие начала, которые, может быть, до этого лишь «спасли». К.Симонов в стихотворении «Дом в Вязьме» очень емко передает этот переворот в человеческой душе:

В ту ночь, готовясь умирать,
Навек забыли мы, как лгать,
Как изменять, как быть скупым,
Как над добром дрожать своим.
Хлеб пополам, кров пополам —
Так жизнь в ту ночь открылась нам...

Причастность к священной общности Родины складывается из милли­онов сверхсильных связей любящих друг друга душ. Именно этот тайный закон силы народа и красоты созидающих его людей открыл К.Симонов в знаменитом стихотворении «Жди меня, и я вернусь»:

Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

Но такая же неразрывная связь душ сохраняется и с павшими. В стихотворении Твардовского «В тот день, когда окончилась война...» есть, безусловно, гениальные строки, пушкинского уровня:

Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.

И, чуя там, сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить — безмолвны...

Это поэтическая формула вечности Родины.


АРХЕТИП-3: ТРАГИЧЕСКАЯ ВИНА И ЕЕ ИСКУПЛЕНИЕ

Александр Твардовский 

В одном из своих самых поздних, исповедальных стихотворений, Твар­довский написал:

Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они — кто старше, кто моложе
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но все же, все же, все же...
(1966)
[14].

Здесь засвидетельствовано очень глубокое и тонкое переживание того, что обычно называется «трагической виной», а также отчасти выражается в народной поговорке «без вины виноватый». В чем ее суть? Поздний немецкий романтик Ф.Геббель писал о трагической вине следующее: «в отличие от первородного греха христианской религии, не определяется направленностью человеческой воли, но происходит уже оттого, что у человека вообще есть воля, упрямое и своенравное стремление распространить границы своего «я»; вот почему для драмы вполне безразлично, что приведет героя к поражению — стремление превосходное или стремление недостойное»[15].

Тем самым, трагическая вина следует из самой священной общности людей — если гибнет кто-то, то другой ощущает это как свою вину, хотя в логическом отношении это бессмысленно. Однако вследствие такого якобы «иррационального» чувства дальнейшая жизнь выживших наполняется новым нравственным смыслом — жить так, чтобы сделать за других то, что ни не успели. Это жизненное искупление трагической вины. Таков третий важней­ший архетип поэзии о Войне, который определяет ее непрерывное воздей­ствие на последующие поколения.

Вообще, чувство судьбы — не как слепой, но именно как благой нео­твратимости весьма свойственно русской поэзии о Войне. Например, А.Ах­матова могла написать даже так[16]:

И наши танки мчались, как судьба,
Пересекая чуждые равнины...

Ярослав Смеляков

В стихотворении Я.Смелякова «Ода младшему лейтенанту» есть такие великолепные строки:

Был он раненым и убитым
в достопамятных тех боях.
Но ни гордости, ни обиды
нету вовсе в его глазах.

Это русское, видно, свойство
нам такого не занимать —
силу собственного геройства
даже в мыслях не замечать.

В этих строках мощно явлено ощущение судьбы именно как «благой неотвратимости». Однако невозможно все время оставаться в таком героичес­ком мироощущении и «не замечать» трагедии. Если же основой мироощуще­ния становится именно бесконечный трагизм жизни, то тогда рождаются та­кие страшные стихотворения, как «Эшелон» А.Межирова:

Волховстрой. 41-й год.
За проступки такого рода
Стенка или штрафная рота —
Меньше Родина не дает.

— В чем же перед войной и миром
Так заведомо виноват
Этот ставший вдруг дезертиром,
Чуть отставший от всех солдат?

— Если так вот поступит каждый,
Мы не выиграем войны, —
И поэтому жизнь отдашь ты
В искупление невины.

Невины... Но непоправимо
Ты отстал уже навсегда,
И холодные клочья дыма
Оседают на провода.

Возможен ли после этого катарсис? Катарсис происходит так или иначе всегда, но он бывает разным.

Ольга Берггольц

Например, О.Берггольц он выразился как опыт непостижимости жизни как трагической Тайны, повергающей человека в не­моту. Об этом — в другом стихотворении О.Берггольц уже 1945 года:

Мне не поведать о моей утрате...
Едва начну — и сразу на уста
в замену слов любви, тоски, проклятий
холодная ложится немота...

В стихотворении 1946 года она понимает, что уже обречена на немоту:

Я никогда не напишу такого.
В той потрясенной, вещей немоте
ко мне тогда само являлось слово
в нагой и неподкупной чистоте.

Но теперь являются призраки былого. Однажды поэтессе явился призрак погибшего мужа:

Хозяином переступил порог,
гордым и радостным встал, любя.
А я бормочу: «Да воскреснет бог», —
а я закрещиваю тебя.

крестом неверующих, крестом
отчаянья, где не видать ни зги,
которым закрещен был каждый дом в ту зиму,
в ту зиму, как ты погиб...

И вот, она читает Псалом и крестит призрак, как это делали десятки поколений ее православных предков.

Вероятно, катарсис в этих «Стихах о себе» (1945):

...И вот в послевоенной тишине
к себе прислушалась наедине...

Какое сердце стало у меня,
сама не знаю — лучше или хуже:
не отогреть у мирного огня,
не остудить на самой лютой стуже...

И все неукротимей год от года,
к неистовству зенита своего
растет свобода сердца моего —
единственная на земле свобода.

Пушкинская «тайная свобода» и сила «самостоянья» — это главный нрав­ственный дар опыта Войны.

Впрочем, катарсис опыта войны может переживаться и весьма весело, даже весьма «прагматично», как у С.Орлова в стихотворении «Две притчи»:

Заведи себе врага,
Чтобы жить на всю железку,
Весело, рисково, резко,
В солнце, в дождик и в снега.

Враг да будет не дурак,
Умный, злой и беззаветный.
Каждый твой неверный шаг
Видит он и бьет за это.

Собран будь.
Себя бойцом
Ощущай не понарошку.
Лучше водку пить с врагом.
Чем с глупцом копать картошку.

Виктор Кочетков

Мало кто из поэтов той эпохи ощущал в себе некое особое высшее призвание хранителя народной памяти — такова истинно русская скромность. Но ведь нужно же было кому-то сказать и об этой миссии. Это сделано в стихотворении Виктора Кочеткова «Весть»:

«Поэзия — весть», — утверждает Овидий.
Судьбою приказано мне
Быть вестником тех корпусов и дивизий,
Что в Вечном сгорели огне.

Я — воин, которого шлют Фермопилы,
Чтоб знали во все времена,
Какою огромной ценою купила
Победу родная страна.

Грядущему весть я несу из былого
О тех, кто не может прийти.
Мне надо сказать их заветное слово,
Чтоб право на смерть обрести.

Поэт не имеет права умереть, не оставив о них слово вечной памяти.

Наконец, есть случай «катарсиса без катарсиса», когда потеря безвозврат­на и невосполнима ничем, а сама война — неизбывная рана. Она дает такой опыт безысходной тщеты земного бытия, который сам по себе есть огромное духовное прозрение, недоступное «естественному» человеку, живущему радос­тями и тревогами мира сего, но открывается только перед лицом Вечности.

Евгений Винокуров, 1945 г.

Об этом у Евгения Винокурова в «Москвичах» (1953):

В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.

А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.

Свет лампы воспаленной
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной,
В окне на Моховой.

Друзьям не встать.
В округе Без них идет кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.

Пылает свод бездонный,
И ночь шумит листвой
Над тихой Малой Бронной,
Над тихой Моховой.

Но даже это несет катарсис для всех живущих потом, по точной формуле Федора Абрамова: «Мы и сегодня живы ими»[17]. И этого бывает достаточно — одной лишь верной памяти о них и верности их подвигу. Потому что, как сказал А.Твардовский:

Ибо мертвых проклятье —
Эта кара страшна.

Но «мертвые» оставили нам свое вечное завещание, которое было много­кратно изречено поэтами. Например, Сергей Орлов сказал его так:

Будет жить твоя Россия
Всем назло врагам.
Вырастут на свете люди,
Что еще не родились,
Смерти никогда не будет —
Будет жизнь.

Поэтам великой Войны «оказалась ближе иная поэтика, ритмически «кон­сервативная», умещающаяся — целиком — в классические, никакими ветрами и бурями не поколебленные размеры... Поэтика, передающая напряжение и бег времени, его сверхчеловеческие перегрузки — не через взрыв поэтической формы, ее раскованность, освобождение от «узды» метра, а, напротив, через обуздание вихря, поэтическое единоборство с ним, через введение стихии в классически строгие берега поэтической дисциплины, победу гармонии над дисгармонией»[18]. Поэтому перед предельностью опыта Войны новомодные «авангардные» изыски формы осыпались, как трухлявая шелуха, и обнаружилась неизменная и непреодолимая мощь классической поэтической формы — един­ственной, способной выдерживать и воплощать такие экзистенциальные и смыс­ловые перегрузки.

Исследование русской военной поэзии позволяет постигнуть особый смыс­ловой «пласт» русской культуры, чрезвычайно важный для повышения жизне­способности народа. В 2004 году вышла книга одного из «знаковых» авторов для современной русской философии А.Г.Дугина «Философия войны». В ней была сформулирована парадигма осмысления войны в рамках живой традиции русской православной философии. Вот как А.Г.Дугину удается в одной яркой формулировке объединить этические, мистические, экзистенци­альные, культурологические и эсхатологические смыслы Войны:

«Отказ от войны, бегство от войны, неготовность к войне свидетельству­ют о глубоком вырождении нации, о потере ею сплоченности и жизненной, упругой силы. Тот, кто не готов сражаться и умирать, не может по-настоя­щему жить. Это уже призрак, полусущество, случайная тень, несомая к разве­иванию в пыли небытия. Поэтому везде, даже в самой мирной из цивилиза­ций — в христианской цивилизации, никогда не прекращался культ войны и культ воина, защитника и хранителя, стража тонкой формы, которая и давала нации смысл и содержание. Не случайно так почитаем православными Святой Георгий, воин за Веру, заступник за православный люд, спаситель еще земно­го, но уже православного (т.е. уже ставшего на небесные пути) царства»[19].

Война выявляет не только зло, накопившееся в мирной жизни, но и самый глубокий внутренний закон самой жизни. Суть этого закона состоит в том, что жизнь человека, народа и вообще любой общности людей (например, семьи) продолжается до тех пор, пока ради этой жизни люди способны на добровольный подвиг и жертву; а если такая способность иссякает, и каждый начинает думать только лишь о своем эгоистическом интересе, то жизнь дегра­дирует и прерывается. И в войне, и в мирной жизни побеждает тот, у кого способность к подвигу и жертве оказывается большей.

Неисчерпаемый опыт русской поэзии периода Великой Отечественной войны в настоящее время становится все более насущным, будучи живым источником знания того опыта победы над Смертью и Неправдой, которого так остро недостает современным поколениям.


ПРИМЕЧАНИЯ

[10] Turner E. Communitas, Rites of // Encyclopedia of Religious Rites, Rituals, and Festivals / Ed. Frank A. Salamone. N.Y.: Routledge, 2004. P. 103.

[11] Твардовский А.Т. Аркадий Кулешов // Собр. соч. в 5 т. / А.Т.Твардовский. Т. 5. М.: Худ. лит., 1971. C. 30.

[12] Терапиано Ю. Избранные стихи. Вашингтон : Изд. кн. маг. Victor Kamkin, Inc., 1963. C. 98.

[13] Нарочницкая Н.А. За что и с кем мы воевали. М.: Минувшее, 2005. С. 32—33.

[14] Твардовский А.Т. Поэмы. Стихи. / сост. М. И.Твардовская. М.: Правда, 1987. С. 439.

[15] Геббель Ф. Слово о драме // Избранное в 2 т. / Ф.Геббель. Т. 2. М.: Искусство, 1978. C. 565-566.

[16] Ахматова А. Соч. в 2 т. Т. 2. М. : Правда, 1990. С. 51.

[17] Абрамов Ф. Чем живем-кормимся. Л.: Сов. писатель, 1986. С. 386—387.

[18] Коган Л. Перечитывая Войну. С. 166.

[19] Дугин А.Г. Философия войны. М.: Яуза, 2004. С. 121.



Вернуться на главную


Comment comments powered by HyperComments
3950
13144
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика