Наука и идеология
Передача «Идеологические беседы»

Цикл передач "Идеологические беседы"
Выпуск №4
В программе принимает участие коллектив Центра научной политической мысли и идеологии


Степан Сулакшин: Итак, друзья, у нас сегодня четвертый заход на очень важную сквозную тему, а именно тему идеологических бесед. Напомню, что мы взялись за нее, поскольку понимаем, насколько эффективно конституционный запрет в России на единую общестрановую или другими словами государственную идеологию результативен. Он результативен в ослаблении государственного управления, его эффективности. Этот запрет результативен в отношении качества политической системы, в отношении институтов, которые консолидируют наших людей в народ, в общество, которые придают этому обществу качественный потенциал во взаимоотношениях с властью. Запрет, который лишает власти стратегических ориентиров и разрушает, по существу, целеполагание, сквозное мотивирование, сквозной импульс, движение страны в ее истории. Отсюда в экспертном научном пространстве возникает вызов, что есть идеология как социальное явление, как предмет социального творчества и конструирования и в череде образцов и примеров социального творчества и бытия, естественно немаловажное место занимает наука. Наука и идеология очень близко соприкасаются, проникают друг в друга, и это взаимодействие иногда носит характер конфликта. Приведу для разогрева интереса к теме два примера. Пример из уже довольно отдаленных времен, когда в советском союзе партийное руководство брало на себя ответственность квалифицировать новые отрасли науки.

Например, генетика объявлялась лженаукой, служанкой империализма. Кибернетика объявлялась примерно с такой же терминологией не наукой, лженаукой и, к примеру, на судьбе двух академиков того времени Николая Вавилова и Тимофея Лысенко можно увидеть как этот подход не только менял содержание, успешность и социальную результативность тех или иных отраслей науки, но менял сами судьбы людей. Если Лысенко, который, наверное, был довольно искренним ученым, хотя он не мог не быть и эффективным администратором , коррелистом от науки, развивал, как показало время и история, ложные подходы в биологии, в науке о сельском хозяйстве, но получил премии, получил звание академика и был обласкан, был награжден высокими званиями и преуспел, то Николай Вавилов, который развивал новое, и действительно прорывное и абсолютно фундаментальное направление науки – генетику. Он кончил свою жизнь в заключении даже несмотря на то, что его брат был президентом академии наук советского союза. А все почему? Потому что он как истинный ученый, цель которого – познание мира, во вторую, третью и двадцать третью очередь цель и послушания ученого связаны с его социальной включенностью, но важны приоритеты. Цель номер один – это познание мира, но он был обвинен в том, что послушание номер два, три или тогда номер один, служение идеологическим установкам правящей партии, не было эффективно исполнено, и ценой была жизнь. Этот же конфликт не столь жесток, но он имеет место. Попробуйте выйти на дискуссию с либеральной идеологией, которая заложена в основу современного государственного строительства, общественного развития, высших политических практик. Либеральная идеология закреплена российской конституцией, где единственная высшая ценность – это ценность прав и свобод человека. Попробуйте выйти с критикой на вот эту политическую идеологическую догматику с противопоставлением доктринам либерализма в экономике, в государственном строительстве, в социальной сфере, гуманитарных сферах: образования, науки и так далее. На деле ведущих все эти сферы к тривиальной коммерциализации, и вы получите в ответ мгновенную реакцию. Будет ли это профессор, будет ли это академик, будет ли это профессор, чиновник или министр: о, ну у вас что-то тут идеологично, у вас ненаучно, у вас необоснованно. И нам становится совершенно понятно, что актуальность проблемы соотношения идеологии и науки в современном мире, в современном российском мире и не только она не уменьшилась. Этот вызов существует.

И в чем здесь опасности в возможности ответа на него мы сейчас и попробуем разобрать. Начнем как обычно с напоминания нашего базового словаря, чтобы понимать друг друга. Под идеологией мы понимаем собрание ценностей. Под ценностями мы понимаем характеристики предмета человеческой деятельности, которые критически или жизненно важные для него по каким-то причинам, которые мотивируют человека на действия, форматируя, формируя его мировоззренческие представления, его интенции. То есть ценности в данном случае это не ценности сопоставления качеств для каких-то потребностей человека, каких-то предметов его жизни. Ценности в данном случае это не ценности эстетизма и комфортных эмоциональных восприятий бытия. Ценность в данном случае – это категория, которая важна в практической повседневной деятельности человека, человечества, мотивируя его на эту деятельность. Поэтому понятно, что ценности порождают цели и управленческие, и частные по предметам человеческой деятельности, в том числе и в науке. Под наукой мы понимаем человеческую деятельность по познанию и преобразованию мира. Напомню, что здесь мы подчеркиваем, обращаем внимание на то, что слишком распространено усеченное ложное неэффективное понимание науки как знаний. Знания – это всего лишь первый этап на оси потенциала, познавательного потенциала науки в пространстве вот этих двух потенциалов – познавательного и преобразовательного или рекомендательного для потенциала науки. Кроме знаний как располагания фактами описательными у мироздания в науке формируется и достигается еще и понимание мира, что означает возможность описать окружающий мир в образах сознания с использованием специальных языков, абстрактных языков, в виде модели, в виде законов, которые отражают мироздание. И модель, и закон – это категория, которая прежде всего позволяет прогнозировать ранее не наблюдавшиеся свойства предмета исследования, части мира и прогнозировать развитие этого предмета, части мира во времени. Тогда это – теория, тогда это – модель, тогда мы вправе говорить, что мы что-нибудь понимаем. И напомню еще одну важную вещь, что непонимание, недостаток сначала знаний в результате описания мира, затем построения модели и теории, недостаток этого потенциала позволяет формировать преобразовательный потенциал, созидательный потенциал только вот такого небольшого уровня. И чем больше знаний и пониманий, тем возможности преобразования мира становятся больше.

Такая ограниченная кривая показывает запретную область, в которую проникать нельзя на уровне имеющихся знаний и пониманий, потому что здесь слишком будут велики риски: возможность аварии, ущербов, утрат, неудач и так далее. Поэтому пространство человеческой деятельности по познанию миру и по его преобразованию на самом деле это тоже предмет научной рефлексии и предмет научного созидания. Выбирая методы, подбирая предметы в науке для того, чтобы она достигала максимальных своих потенциалов. И здесь же я напомню, что прохождение в исследовательском проекте в прогрессе в какой-то сфере материального или нематериального созидания человеческого мира называется фундаментальной наукой. Потому что прохождение вдоль этой оси пока еще при нулевом преобразовательном потенциале означает, что мы получаем возможность, развив прикладную науку и проектные возможности, конвертировать фундаментальные знания в практически значимые возможности человека. Это очень важно, потому что заблуждение заключается в том, что только знания позволяют уже быть результативным, эффективным, что теорию и фундаментальную науку можно не финансировать, потому что важно, чтобы был проект, важно, чтобы были прикладные исследования, важно, чтобы бизнес за что-нибудь заплатил. Такой коммерческий подход, поэтому даже сейчас, в таком отстраненном теоретическом экскурсе мы уже наталкиваемся на вопросы и вызовы, которые связаны с ценностными обстоятельствами в научной деятельности.

Итак, наука и идеология. Что их связывает друг с другом? Есть ли в науке как в виде человеческой деятельности место вот этим самым ценностям? Есть, но есть в двух качествах, в двух порядках. Во-первых, ценности как атрибутика самой научной деятельности. Мы вправе говорить о научной идеологии, мы вправе говорить о ценностях в науке. И сейчас их перечислим. Они самозначимые для этого вида деятельности, от них зависит ее эффективность и результативность. С другой стороны, в человеческой практике идеология применятся в социальном процессе, в политических практиках, и здесь, конечно, существуют эти самые ценности, и существует такая цепочка: гуманитарная наука как генератор, интерпретатор и рефлексия на пространство ценностей в идеологии, идеологии как атрибутики человеческой практики. Итак, что является ценностями науки как таковой? Ну, очевидно, что главной ценностью является достоверность. Ибо, если наука дает неточные ошибочные знания или ложную теорию, то вот сюда мы никаким образом не попадем, мы будем беспомощны в человеческой практике. И сейчас мы об этом тоже немножко поговорим. Второе – это адекватность, третье – это актуальность, это близкие категории, но есть свои нюансы. Четвертое – это практическая значимость. Закроем любую из этих позиций, ну например достоверность, и наука исчезает, потому что если она дает неправильные результаты, то она человеку не нужна. Более того, заблуждения с точки зрения познания мира, и не дает никакого потенциала для преобразования мира. Если наука, научные постановки, задачи и результаты неадекватны. Приведем пример, чтобы выглядело более красочно. Пример такой: давайте поставим задачу о влиянии лунного притяжения на глубину сна сотрудников нашего центра. Это, бесспорно, научная задача, потому что все в мире взаимосвязано.

Лунное притяжение влияет даже на океаны: приливы и отливы, а уж на какие-то движения молекул или ветров в городе Москве и на сон сотрудников совершенно точно влияет. Очень интересно выяснить, на каком уровне влияет. Но зачем? Совершенно понятно, что эта постановка на первый взгляд формально научная: познать некую связь, причинно-следственную связь в мире. Она является контрнаучной, потому что неадекватна ни потребностям, ни целесообразности в смысле обнаружения неких причинно-следственных связей. Еще один интересный пример, который, казалось бы, тривиален и очевиден, но представьте себе – раковина, кран с водичкой, сифон, потом трубы, потом реки текущие, реки впадают в океан. Раковина и океан, с точки зрения физики, - это сообщающиеся сосуды. Правда? Правда. И очень возбуждает задача, что если в раковину выльем стакан воды? Определить, как поднимется уровень мирового океана. Все знают закон: уровни должны выровняться в сообщающихся сосудах. Задача очень интересная, но мы понимаем, что множество обстоятельств делают эту задачу неадекватной. Нет такой задачи, потому что нет понятия уровня в столь разнесенных координатах, ввиду кривизны поверхности земли, ввиду того, что сам радиус Земли различен в зависимости от точки на Земле, ввиду того, что есть тектонические движения, приливы и отливы, масштабы которых во множество порядков больше чем вот этот эффект. Ввиду того, что задержка длится в выравнивании бесконечное время по отношению к самим процессам. Мы понимаем, что неадекватность уничтожает научность. Хотя на первый взгляд, казалось бы, нормально все здесь, правильно выложено. Вот таких дурацких задач, которые выглядят как научные, но на самом деле неадекватные, достаточно много. И если этот критерий применить к реальным, например исследованиям или диссертациям защищенным, то часто можно увидеть, что они сродни такой постановке задач.

Актуальность. Попробуем закрыть эту позицию, и становится понятным, что критерий или ценность выбора научных задач, затрат бюджетных или иных ресурсных, трудовых, интеллектуальных, эмоциональных может тоже быть подвергнуто большому сомнению, потому что это не нужно. Ну, например, на сегодня некоторые высокопоставленные члены российского правительства ставят задачу колонизации Луны. То есть строительства там каких-то станций, добыча там Гелия -3, еще чего-нибудь. А это нужно? А это возможно? А затраты отвечают возможностям и другим задачам, которые ждут своей очереди ввиду ограниченности бюджетных средств? Поэтому эта вещь тоже очень важна для того, чтобы придать науке ценностный потенциал, способный добавить и знания о мире, и пользу человеку при применении ее.

Ну и, наконец, практическая значимость еще раз. Даже в случае такой спорной позиции о фундаментальной науке по теории, которая якобы отсоединена от практики, и в этом смысле прикладная наука конфликтует и противоположна фундаментальной науке, даже в этом случае классики и мудрые ученые всегда говорили так, что нет ничего более практичного чем хорошая теория. Отсюда мы видим воочию, что прикладная наука и возможность осмысленно, предсказуемо, надежно преобразовывать мир всегда отталкивается от достигнутого уровня на пути траектории фундаментальной науки или теоретических достижений науки. Поэтому практическая значимость науки - вещь абсолютно неразрывная. В случае прикладных, естественно научных, гуманитарных наук, в случае фундаментальных наук, в случае самых-самых, казалось бы, абстрактных теоретических исследованиях. И когда молодые люди, молодые ученые выходят на защиту своих диссертаций, у них ведь эти позиции в авторефератах в начальной части диссертации обязательно выписываются. Он обязан показать всем, что эти критерии научности, ценности, которыми оценивается содержательность, результативность, полезность научных достижений, они действительно существуют. И в этом смысле мы вправе говорить: идеология науки как ценностный набор критериев, которые формируют и делают науку настоящей наукой, а не замещают ее разговорным жанром, какими-то перформансами пустыми и некачественными. Это обязательная принадлежность настоящей науки. Вернемся немножко назад. Достоверность. Здесь тоже удивительно красивым интересным образом переплетаются исключительно внутринаучные методы как критерии с ценностями как атрибутикой идеологии в целом. Что за критерий достоверности? Если вот я сейчас вас спрошу самый распространенный самый понятный критерий истинности?

- Эксперимент

- Эксперимент, да. Совершенно верно. Распространенно именно это представление. Критерий истины – это практика. Практика – критерий теории, правда? Или неправда? Неправда. Попробуйте применить критерий практики или эксперимента к истинности теоретического положения, которое настолько передовое, что даже вообразить возможность самой практики еще не удается. Нет такой практики. А ответить на вопрос, истинно или неистинно теоретическое положение в науке нужно. Попробуйте провести практическую проверку исторической научной интерпретации какого-то события в глубоком прошлом, когда оно уже состоялось, и повторить его вы не можете. Попробуйте практикой проверить сегодня и сейчас истинность научного прогноза, который касается будущего. Это сделать невозможно. Поэтому для определения истинности, то есть степени приближенности к объективной реальности мироздания в наших представлениях, в наших образах сознания, в наших моделях и теориях самые разные. Конечно, эксперимент проверяет теорию, безусловно, тогда, когда это возможно. Тогда, когда предметы теоретического описания повторяются, совсем хорошо, когда человек им может управлять, а не только ждать природных явлений. Но если событие, например разовое, принципиально. Или даже запрещенное как испытание ядерного оружия на сегодня. Как проверять какие-то новые теоретические разработки, конструкции этого оружия, в обеспечении его надежности, эффективности и так далее?

Метод моделирования или симуляции: делаются компьютерные коды, описывается природа в виде математической модели, и на ней проигрываются те или иные знания и модельные теоретические представления человека. Это позволяет установить с определенной степенью надежности истинный результат научного исследования или нет? Критерием иным является совпадение различных независимых исследовательских подходов, результатов этих подходов при решении одной и той же задачи. Или различных исследовательских групп, когда они приходят к одному и тому же решению одной задачи разными методами независимо, то это тоже критерий истины. Конечно, это косвенный критерий истины, потому что абсолютного доказательства истины не бывает. Ровно как не бывает абсолютного приближения человеческих знаний, человеческого понимания к бесконечно сложной действительности окружающего нас мира. Самая замечательная в этом смысле позиция не только в том, что красота спасет мир, а в том, что красота относится к набору научных ценностей. Позволяет тоже выдвигать косвенный критерий истины. Вы в школах решали задачки, и студенты и молодые ученые решают и сейчас задачки математического свойства. И, вспоминаете, когда, решая какой-то алгебраический пример, вы получаете его результат? Ну, результат например такой: А в степени k плюс f(xy) минус f2(a+b), деленное на что-нибудь, тут значок суммы, тут плюс интеграл, тут плюс… Короче, страницы у вас не хватит, чтобы выписать этот результат. Лохматая, некрасивая, уродливая какая-то запись, а с другой стороны, решая задачку, вы получили вот такую запись: Asin (Ot+f) и все. Элементарный вид функции – это естественное отражение идеальных совершенных законов природы. Если решение красиво, минималистично по своей форме, отображению, то это тоже один из критериев истины.

Иными словами, идеология науки заключается в том, что она позволяет как высшую ценность для человека, оперирующего с наукой, обеспечить ее полезность через достоверность, адекватность и актуальность. Попробуйте нарушить эти принципы, и вы получите вместо науки ее имитацию, вы получите суррогаты, вы получите беспомощность человека.

С другой стороны, науки бывают разные. Они отличаются предметом и методом. Нас, прежде всего, сейчас будет интересовать уже выделенное подразделение научной деятельности, такое как гуманитарная наука. Если предметом любой науки является природа, окружающий нас мир, то она делится на две очень волнующих части: природа обычная и природа социальная, то есть наделенная разумом, сознанием. Отсюда, естественные науки апеллируют к природе неодушевленной, неразумной; гуманитарные науки или социальные науки, они апеллируют к природе социальной. В чем разница гуманитарной и социальной? Социальная работает с множеством индивидуумов, их связями, гуманитарная работает с индивидуумом. Но, в конечном итоге, разница в предмете, в том, что здесь есть некая материя, пока еще не очень познанная, это разум, это сознание. А здесь ее нет. И неважно, один здесь индивид или их множество, и эти отдельные сознания связаны друг с другом. Принципиальная ключевая разница заключается в этом. Социальная деятельность, взаимоотношения, взаимодействия людей всегда, и это тривиально, отягощены интересами как стремлением реализации их потребностей. Но различия в условиях ограниченности ресурсов этих интересов ведут к конфликту. Конфликт ведет к борьбе, борьба ведет к поиску методов ведения этой борьбы, и там никогда не работают абсолютные фильтры порядочности, нравственности, социализированности и выбора этих методов борьбы. Возникают коллективные платформы в этой борьбе. В выборе платформ для организации социумов, строительстве государств, строительства цивилизаций. И ценностная повестка в социальной человеческой деятельности становится одной из самых основополагающих.

В ценностной повестке, в которой по нашему подходу есть идеология, есть место истинным, правдивым и лукавым, манипулятивным приемам и положениям. И сами по себе платформы, которые, назовем их так: политическая платформа, можно в скобках написать социальная платформа, практики человеческие. Поскольку она формируется на базе предпочитаемых избранных ценностей, поскольку она формирует концепты мироустройства, социального мироустройства и взаимодействия в нем, то возникает простой вопрос: откуда берутся эти ценности, откуда берутся эти концепты, откуда берутся все рекомендации на практику? Откуда берутся, изобретаются приемы борьбы за победу своих предпочтений, за победу своих политических платформ на выборах или в войнах? Откуда-то берутся. Откуда? Ну, конечно, из чьих-то мозгов. То есть какая-то интеллектуальная деятельность порождает представления человеческого сознания о том, что что-то более ценное и важное для него лично или для сообщества, или для государственного устройства, что для победы с этими платформами наиболее правильно сформулировать такие-то слоганы, призывы, такие-то концепты строительства. Это креативная деятельность, и, естественно, что в обществе и в пространстве науки, пространстве гуманитарной науки возникает функция генерировать вот эту атрибутику чисто идеологического пространства активности человека, социальной активности, политической активности, и наука получает такой вызов, получает такой общественный заказ, государственный заказ.

И тут возникает куча противоречий, а именно: наука становится в подчинении неким интересам человека и общества, которые, конечно, отражают некие потребности человека и общества. И мы обязаны здесь вскрыть для себя и увидеть очень важную связь вот в этом правом нижнем углу. Это – качество этих самых потребностей. Найти здесь некоторый критерий номер один, который позволит ответить на нижеследующие вопросы. Что за потребности существуют у человека? Ну, очевидно, что они производные от его природы, она дуалистична, это биолого-социализированное сочетание. Иными словами, есть организм с его биологическими животными потребностями, и есть некий субстрат, некое самозначимое содержание, которое делает человека человеком. Современная наука, не спекулятивная, она пока еще не в состоянии ответить, то есть построить теорию и модель относительно того, что есть разум, что есть сознание. Есть предположение, допущение, что это - особая форма материи. Есть определенная эмпирика, которая показывает справедливость такого допущения, но пока это все. Мы не имеем модели человеческого сознания. Но зато мы хорошо понимаем, что есть существенная разница между потребностями биологической природы человека и вот этой истинной категориальной человеческой природы. Если биологическая природа требует наслаждения как итога усилия, жизненного шага, поведения, наслаждения при удовлетворении потребностей биологического существования: вкусно и приятно покушать. Получить удовольствие в природном назначении процедур продолжения рода, получить удовольствие в ряду взаимодействий дарвиновского типа, борьбы за выживание, а именно: чувство превосходства, чувство и привилегированность власти, вседозволенности и тому подобное. Мы вправе этот тип мотивации, этот тип ценностей, проистекающих из биологических потребностей, считать как низменные потребности, потому что они человеческую природу оттягивают к биологической природе.

И они, на самом деле, в пространстве истинно человеческой назначенности вторичны, второсортны, не являются главными определяющими. Главными определяющими являются другие, нерациональные с точки зрения биологической природы. Поэтому качество потребности как бы разделяется. Например, потребность победить любой ценой. Заказ науке на разработку вооружений, военной техники переходит границы разрешенного: любые методы, самые жестокие, невероятные, которые человека убивают, калечат, которые лишают его способности мыслить как угодно. Возникает проблема о критерии номер один. Что же в пространстве ценностей, научной повестке, постановке вопроса для научного исследования может устанавливать ограничитель, может устанавливать критерий для выбора тех или иных целей, тех или иных методов, которые наука отрабатывает. Мы полагаем, что по этой логической цепочке мы приходим к главному вызову: нет ничего более значимого для человека, чем быть человеком. Отсюда вытекают критерии ограничения на набор потребностей и, соответственно, интересов в социальной регуляции и так далее. И это тоже повестка гуманитарной науки. Как видим, предмет гуманитарной социальной науки он непосредственно связан с ценностями, с критериями, то есть с тем, что мы определили как идеологию. Идеология – это предмет гуманитарной науки, это масса вызовов, масса постановок вопроса. Именно там, в гуманитарной науке, вырабатывают представление о ценностях или о политических платформах, но еще и представления о методах осуществления политических социальных практик, например о методах разработки манипулятивных механизмов, о методах «мягкой силы», несиловых, невоенных способов победы государства-противников, организации в нем оранжевых революций, саморазрушающих, самодеградирующих процессов.

Если в этом отношении наука эффективна, например американская гуманитарная наука, социально-гуманитарная, то она позволяет мир преобразовывать очень эффективно и мощно. Как? Ну, например за двадцать лет переработать Украину и превратить ее из братской, соседней, неразрывной по истории страны с Россией в ее антагониста. Они это сделали. С другой стороны, если вспомнить изречение Юрия Андропова, одного из руководителей позднего СССР, председателя КГБ тех времен: мы не знаем общества, в котором живем. Это немножко усеченная его фраза, но смысл в том, что великая ядерная держава, если современная Россия находится в отношении развитости гуманитарных наук вот здесь, то она находится и с точки зрения потенциала государственного строительства, социального строительства, политического управления вот на этом совершенно мизерном уровне беспомощности. И не только отразить внешние агрессии более вооруженного и дееспособного геополитического противника, который применяет результаты научных исследований в гуманитарной сфере. Применяет находки, информационные и когнитивные типы оружия в пространстве ценностей, подменяя, например, в массовом порядке для российского общества ценности быть человеком и быть духовным человеком ценностями потребительства, ценностями гедонизма и реализацией вот этих самых низменных потребностей человека. Они способны, эффективные противники, применять такие информационные методы манипуляции сознанием как, например, распространение специально изготовленных компьютерных игр, которые модифицируют с малых лет психологию человека, его ценностный мир. Они настраивают на определенные нужные либо в межгосударственном противоборстве, либо в экономическом противоборстве – рынков сбыта, выращивать искусственные массовые потребности, опять-таки для сбыта определенной продукции и тому подобное.

Итак, гуманитарная наука связана с идеологией естественно и непосредственно, в связи с тем, что ее объектом и предметом является человек и общество, имеющее интересы, непосредственно увязанное с ценностями-мотиваторами, соответствующими агрегированными практиками, соответствующей идеологией. И задача гуманитарной науки, таким образом, не только разобраться в этих хитросплетениях, но и генерировать, проектировать, производить практически значимые потенциалы для того, чтобы общество, человек, политические группировки, государство в целом могли бы быть эффективны как во внутригосударственном политическом процессе: в борьбе за власть или воспроизводстве укреплений власти и политических режимов. Так сейчас, как мы видим, в условиях новых поколений военных инструментариев, информационных войн, когнитивных войн, soft power, smart power, «мягкой силы» быть эффективным и во внешнеполитическом отношении. Я могу совершенно ответственно утверждать, что развитие физики и математики двадцатого века, давшее человеку ядерное оружие, оружие на новых физических принципах как и обычное оружие, но невероятно эффективное на сегодня замещается иной отраслью науки, которая рождает более эффективные для достижения своих геополитических результатов способы ведения войны, менее затратные, менее чудовищные с точки зрения физических разрушений, поэтому их и называют мягкой силой. И в этом отношении наше представлении о функции и роли науки, в связи пограничной с идеологией очень важны. Потому что они обретают значимость потенциалов национальной безопасности, поэтому несколько слов о том, что метод науки он тоже очень связан с проблемой идеологии, с проблемой ценностей.

Просмотрим методы естественных наук или точных наук и методы гуманитарных наук. Что, как правило, в гуманитарных науках используется, в гуманитарных или социальных. Ну, по традиции будем говорить. Той традиции, которая вот здесь очень легко интерпретируется. Конечно, это отражение, первичное ощущение, комментарий, интерпретация, описание того, что происходит в социуме, того, что происходит с человеком. И рождаются бесконечные тома, бесконечные описания. Они талантливы, они содержательны, но они вот в этой точке зрения достаточно беспомощны. Гуманитарий, как правило, обладает специфическим типом мышления. Это мышление образное, такое акварельное, когда процесс сознания такого типа ухватывает предмет исследования в целостности чувственно, интуитивно и это важно. Важно хотя бы потому, что предмет надо для себя оконтурить, понять, с чем ты собираешься иметь дело. Но дальше этот тип мышления сталкивается с большой трудностью, потому что построение модели и теории, использование математического аппарата, строгого логического аппарата требует своей специфики мышления, и вот здесь проходит традиционно, в российском случае до сих пор и трагично, граница раздела. Гуманитарий некомфортно, ему просто трудно, его никто этому не обучал перейти через границу и продолжить развитие познания своего предмета с помощью строгих естественно научных и математических методов. И он, к сожалению, вот здесь так и останавливается, на уровне вот этом, на уровне, ограничивающем его практическую результативность и значимость. Делается утверждение, и оно тоже относится к формированию квазинаучной идеологии, оправдывающей, адвокатирующей вот эту слабость – позиционирование ниже границы. В том отношении, что говорится: «Ну что вы, социальный предмет много много много сложнее чем естественно научный, здесь же ведь люди, их очень много, они капризные. Утром он не выспался – поступит таким образом, а захотелось ему вместо крема Крым, он поступит таким образом. Это непредсказуемо, это невозможно изучить». Какой своеобразный агностицизм двадцать первого века. Но очень легко показать, что сложность предмета науки, сложность предмета, который есть кусок мироздания.

Можно формализовать и договориться, что он понимает под сложностью. Под сложностью мы понимаем количество элементов в исследуемой сложной системе – раз, соответственно их связей там как n-квадратное, например, или в другой степени и вероятность реализации поведения этих элементов. Вероятность такого поведения или такого, или сякого. То есть неопределенность в прогнозировании поведения. Вот два показателя, которые характеризуют сложность предмета. Если взять количественные показатели, то все человечество с его семью миллиардами людей, с его капризами «от и до» на множество порядков менее сложно, чем один вот этот квадратный сантиметр обычного атмосферного воздуха, в котором десять в девятнадцатой степени молекул. Каждая молекула сформирована из нескольких атомов, в атомах электронные оболочки и иные микрочастицы. Там принцип неопределенности, там работает уже квантовая механика, неклассическая механика и тому подобное. Поэтому самооправдание, попытка адвокатировать, что социальная наука, гуманитарная наука, я цитирую: «Вообще не наука». Это своеобразная идеология. То есть люди свои интересы в занятиях интеллектуальной деятельностью эти интересы, занятия интеллектуальной деятельностью в науке это что? Это получение степени, ну, наконец, получение зарплаты за свою деятельность профессиональную, это публикации, это открытия, это монография, которую можно презентовать, дарить и быть удовлетворенным, что ты самореализуешься. Эти интересы и эти ценности мотивирующие, самореализация интеллектуального деятеля, они начинают обретать какой-то суррогатный ложный оттенок. Они порождают собственную такую самооправдывающую квазинаучную идеологию: не трогайте меня, не лезьте ко мне со своей математикой, со своими теориями и моделями, не рассказывайте, что можно сделать модель поведения группы социума, спрогнозировать ее, это непредсказуемо. Я могу вам даже процитировать: «Политический процесс в России – это настолько сложный предмет, что никакая теория не даст даже намека на истинное понимание, что там может происходить, и как это можно прогнозировать». Это цитата из реальных профессорских речей, тех, в том числе, которые помогают и обслуживают российское правительство.

Таким образом, актуальность вызова идеология и наука в части гуманитарной науки, как видите, настолько высока, что она науку может превратить не в науку, лишить ее обоих видов потенциалов, то есть уничтожить ее самоназначение. Это вообще очень печально, очень страшно.

Но обратимся теперь от гуманитарной науки к науке естественной, к науке, такой как математика. Там вроде бы таких «плачей Ярославны» нет. Берешь формулу, решаешь систему уравнений, делаешь бомбу или делаешь трактор, или делаешь фотоаппарат с новым количеством пикселей и так далее. В чем там опасности идеологические? Они тоже существуют. Если мы вспомним тот самый критерий номер один, самое высшее требование к человеку и человечеству быть человеком, то это требование проецируется и на науку, в том числе на естественную и техническую, точную науку. А именно, это требование этики, требование нравственности в науке. Доктор Менгеле в гитлеровских лагерях ставил опыты на людях, на детях. Исключительно научные опыты. Японские милитаристы и фашисты второй мировой войны замораживали пленных в холодильных камерах до состояния ледышки, проверяя устойчивость организма с целью выработки рекомендаций как летчику, упавшему в холодное море, можно спасти жизнь, какие рекомендации ему сделать. А проверяли, должным ли образом заморожен этот летчик, стукая палочкой по его пальцу. Когда начинали звенеть как ледышки, значит, у них эксперимент шел хорошо. Эти примеры дикие, ужасающие на сегодня не ушли в историю. Они приумножаются, потому что каждое государство, обеспечивая свои передовые позиции с точки зрения обороноспособности, а точнее оборононаступательности, лучшие умы, наибольшие затраты до сих пор применяют для разработки новых видов оружия. Правда есть и парадоксальные хитросплетения – не летальное оружие, изобретается лазер, который вас не убьет, но просто ослепит. Просто вы будете слепым и не сможете прицеливаться из своих автоматов.

Есть и забавные хитросплетения, когда после облучения все солдаты выстраиваются с диареей в туалет и воевать уже не в состоянии. Но Бог с ним, это, может быть, уже и более гуманная вещь. Иными словами, вызов ценностного наполнения научной деятельности, он и для гуманитарных наук, и для естественных точных наук имеет место. Он иногда принимает характер индивидуального вызова, индивидуальной личной трагедии. Пример из истории. Петр Леонидович Капица - блестящий совершенно физик, инженер, изобретатель новейших технологий и технических решений двадцатого века в ответ на призыв и приказ Сталина включиться в группу по разработке ядерного и термоядерного оружия ответил отказом. Почему? Потому что он проходил школу и много лет работал в лаборатории Резерфорда в Англии, там было множество, на Западе, его личных друзей, в том мире родились, вырастали его дети. И он не мог себе с этой позиции позволить разработку того оружия, которое, как он понимал в силу своего ума, Сталин как политик высокого ранга и классического ранга, который может позволить себе все, мог бы применить против его друзей. Он отказался, впал в немилость, в репрессии и работал на своей даче, в своем гараже, и совершенно выдающиеся открытия генераторов и свечей излучения в скрещенных полях электромагнитных он изобрел там. Одним из таких приборов, магнетрон все, наверное, слышали, но есть его предтеча, прибор такого же типа, называется ниготрон. От названия деревни, где была его дача «Николина гора» - Ни-го-трон.

Масса такого рода текущих вызовов в практике любого серьезного ученого или научной группы, института или национального уже института науки, который обязательно есть в ведущих странах на передовой границе познания мира. Что это за вызов? Мы возвращаемся к нему. Это главная ценность. Человек должен быть человеком, иными словами, это называется нравственностью, иными словами называется добро. Человек точно должен понимать, что есть за границей нравственности и добра – безнравственность, расчеловеченность и зло. Это вызов, требование к выбору предмета науки, к выбору метода науки, целей, которые наука достигает в той или иной задаче. А что это такое как не идеология, как собрание ценностей, с чего мы и начали. Таким образом, подводя некоторый итог этому экскурсу, мы можем сказать, что наука неразрывно связана с идеологией как с предметом своих исследований. С другой стороны, наука как вид человеческой деятельности, которым занимаются конкретные люди, является сама объектом воздействия вот такого социально-политического явления как идеология, которое генерирует специальные критерии и методы собственно научных исследований. Которое генерирует очень серьезные конфликты и угрозы не только качеству научных исследований, с точки зрения достоверности адекватности, достоверности, актуальности, практической значимости, с точки зрения вот этого самого главного критерия. Конечно, не нужно быть наивными романтиками и идеалистами, чтобы, призывая к такому пониманию, позволить себе предположить, что это сработает сегодня к вечеру или завтра к утру во всех лабораториях, во всех научных журналах, во всех странах, во всех комитетах или министерствах науки и образования.

Нет, конечно. Но это тоже один из вызовов, одна из задач науки настоящей социально-гуманитарной. Понимая высшую ценность для человека как категориального элемента, кусочка мироздания, форматировать все остальное в соответствии вот с этим критерием номер один. Если так выстраивать себе картину взаимоотношений, взаимодействий идеологии и науки, то очень легко отражать нелепые, беспомощные, злобные наскоки, которым мы подвергались и будем с вами еще подвергаться. Когда нам говорят, ну что вы там рассказываете про ваш концепт нравственного государства, про ваши идеи для человечества о том, что основной конфликт - это не нехватка ресурсов, как римский круг говорит, а это конфликт между биологической и истинно человеческой природой человека. Конфликт между попыткой выстроить клуб бенефициаров и все остальное человечество на его обслугу, да еще и по пути сократить его миллиардов на пять по рецептам доктора Менгеле. На эти выпады будет достаточно просто отвечать, потому что то, что рассказано очень телеграфно и тезисно, на самом деле, тоже есть акт познания, решение некой научной задачи под названием «Сочетание, взаимодействие идеологии и науки». Критерий истинности того, о чем мы с вами сегодня говорили, он заключается во множестве применений тех самых критериев, о которых я говорил: и исторических практик, проверяющих достоверность теорий, выдвигаемых мыслителями прошлого, выдвигаемых на сегодня, и моделирование, и, на самом деле, красоту. Потому что нет ничего более красивого в мире социальной природы, чем настоящий духовный нравственный человек.

Издревле об этом говорили наши предки в своих религиозных картинах, в своих заповедях, а на сегодня мы, обладая уже достаточно разнообразными, достаточно развитым аппаратом, в том числе точных математических наук, приходим и доказываем то же самое. Поэтому понимание, теоретическая модель того, что есть, взаимодействие идеологии и науки, начинающего с точного понимания смыслов категорий, которые мы наработали, что есть идеология, что есть наука, что есть истина, что есть человек, дает нам потенциал. В чисто прагматическом научном плане дает нам бонус и преференцию быть максимально эффективными, быть максимально нравственными в том пространстве исследований социальной природы, государственного управленческого проектирования, генерация политических платформ, общечеловеческих платформ, развитие человечества. Поэтому, на самом деле, от просто такой формы: а, вы там, ваша наука ничего не стоит, ваши статьи и результаты – это все халтура, потому что вы идеологичны. Она, конечно, не стоит ни гроша в интеллектуальном смысле. Эта позиция оценки вот такого подхода не стоит ни гроша, потому что проистекает она из адвокатирования своей беспомощности. Присмотритесь к такого рода оппонентам, присмотритесь к их риторике, присмотритесь, как ловко и быстро они поменяли свои словари, свои предметы и методы с теории научного коммунизма, с теории экономики социализма и экономики капитализма на современные экономксы, либеральные теории и тому подобное. Вот здесь они находятся. Вот это для них – самое опасное, не знаю, дуст, посыпьте их вот этим порошком, и сразу будет ясно, чего стоят такого рода позиции и такого рода результаты, и такого рода планы развития нашей страны, которые конституция запрещает идеологию. Фактически она лишает нас вот этого всего понимания. А что тогда останется? Останется болтовня, останется беспомощность, и останется понимание, что и на Украине, и в наших процессах внутри страны, и в «Болотной», и в будущем наших детей побеждать будут другие страны, которые вот к этому относятся профессионально и научно достоверно, адекватно, актуально, я имею ввиду практическую значимость. Спасибо и, пожалуйста, ваши вопросы.

Иван Березина: Можно вопрос относительно ценностных критериев в науке? Можно трактовать, что адекватность, актуальность и практическая значимость имеют какую-то внутреннюю связь? Ну, например, то, что неадекватно один период может стать адекватным из-за актуальности в другой период развития науки или человека, человечества?

Степан Сулакшин: Да, конечно, разумеется, это именно так, потому что, ну даже в тех забавных примерах с сообщающимися сосудами, ведь оценка картинки и апелляция к модели, к теории сообщающихся сосудов, она, фактически, была ограничена исторически конъектурными задачами человечества и его представлением о мире. Но никто ведь не запрещает изменчивости обеих этих позиций. Новые задачи у человека возникают, и новые границы методов, представлений о мире тоже возникают. Ну, например, в этой задачке о раковине и океане. Когда-нибудь в каком-нибудь следующем тысячелетии у человека будет задачка на уровне абсолютно других представлений о тонкой структуре мира, и там не об уровне воды пойдет речь, а о единстве, я не знаю, информационных паттернов, есть уже такие представления, что весь мир – это не материя, это информация. Хотя, в коротком экскурсе это всего лишь игра слов. Поэтому вы абсолютно правы, что динамика взаимодействия этих критериев и обстоятельств научной деятельности, она не нулевая. Но на обозреваемом отрезке в нашей жизни это можно воспринимать как правило незыблемое.

Надежда Пак: Мне показалось, и я хотела бы, чтобы Вы подтвердили или опровергли, что в вашем рассказе есть наука такая истинная, и точно также есть одна истинная идеология. Все остальное – некие операции человеческие, связанные с некими потребностями, интересами сегодняшнего конъектурного мига. Если когда Вы говорите о собственной идеологии, то всегда апеллируете к этой единой истинной идеологии? Так у меня сложилось после вашего рассказа. Так или не так?

Степан Сулакшин: Ответ будет немножко, он начнется немножко забавно. Любой ученый, который выходит к доске со своей презентацией, абсолютно уверен, что именно он прав в любом дискурсе. Иначе он не имеет права выходить и себя проявлять. Но при этом он обязан как ученый, объективно понимающий все вызовы творческого процесса, допускать, что он может совершать ошибку. Он должен провоцировать сам себя, делая провокационные допущения, испытывая от противного достоверность своих результатов и так далее. Я бы сказал так и уточнил Ваш вопрос терминологически: не единственная и истинная наука, а наука настоящая, наука, которая имеет право называться наукой, а не каким-то другим видом деятельности, потому что они здесь тоже уложены. Это - отражение мира, здесь есть чувственное художественное отражение мира, описание, поэтическое, беллетристическое, которые тоже важны, потому что они мироотражают в части первичной фиксации образов сознания о кусочке окружающего мироздания. А вот все в совокупности – это уже наука. Здесь – описание, отражение, а вот это все – это уже наука. Относительно истинности, исключительности идеологии, конечно нет. Я и подчеркивал, обращал ваше внимание на то, что идеология – вещь исключительно релятивистская. Она привязана к интересам.

Интересы есть характерные, характеристическая принадлежность индивидуума или выделенных групп. Индивиды и группы всегда находятся в конфликте между собой, потому что ресурсы, за которые они борются, они ограничены. Поэтому принципиально и на уровне закона социальной жизни то, что идеологии различны, они множественны, они отражают и порождают конфликты, они являются генератором, энерджайзером политического процесса, борьбы за власть, межгосударственных противоречий, межцивилизационных противоречий, межэтнических конфликтов и противоречий. А претензия лишь моя заключается вот в чем, когда я искал абсолютный вечный идеальный критерий, который теоретически в плюс бесконечность снимет эту конфликтность, снимет множественность этих идеологий. Почему? Потому что нехватка ресурсов когда-то уйдет в прошлое. Научно-технические возможности позволят человеку все его материальные потребности обеспечивать должным количеством ресурсов. В теории коммунизма эта как формула звучит? Каждому по потребностям. И это совершенно логично, потому что когда-то это человечество обеспечит. Другое дело, что могут возникнуть новые потребности, апеллирующие к новым ресурсам, которые опять будут в некотором дефиците, но цикл повторится. Поэтому претензия и утверждение, я не отказываюсь, что оно очень амбициозно, но вообще претендует на позицию номер один в человеческом самосознании, идеологии, в том числе науки, в том числе гуманитарной. В том, что человек должен быть человеком. Нет ничего более важного, чем этот посыл. И тогда становится понятен угол зрения, угол подхода ко всем идеологиям, которые на сегодня, с точки зрения их носителей, являются самыми правильными, самыми верными. За них борются не только на митингах, не только в избирательном процессе, но и с оружием в руках. Во имя победы убивают других людей. Если мы имеем эту точку зрения, то люди помирятся, люди увидят, в чем природа, суть и основания их различий. Они согласятся, и тем самым они станут как-то более человечными, очеловеченными.

Надежда Пак: Не вопрос, а, может быть, такая провокация. Но, может быть, на будущее, не на сейчас. Могли бы Вы изложить в пять-семь минут свою идеологию или нашу идеологию?

Дмитрий Гудков: Я тоже хотел добавить, что очень часто встречается в комментарии к нашим материалам, в котором идет такого рода провокация, что, ну замечательно, Вы привели пример с ужасающими заморозками, проверяли предел человека, когда он там замерзает. Хорошо, может быть, это помогло спасти гораздо больше жизней японских летчиков? Так нравственность вот эта, которую мы предлагаем, о которой мы говорим, нельзя ли ее повернуть? Например, ради науки, которая спасет потом сто миллионов, убить миллион?

Степан Степанович: Вопросы существенно самостоятельные, я отвечу последовательно. Вопрос Надежды Константиновны. Попробуйте сформулировать Вашу собственную идеологию. В каком-то смысле макроидеологию я сформулировал, но вопрос, конечно, не об этом. Вопрос о тех практически значимых предложениях, которые вытекают из этой теории, форматируются актуальным конъектурным образом для нашей России. Идеология, которая должна пронизывать нашу конституцию. Идеология, которая должна сформировать политическую платформу для новых партий или партии, которая объединяет народ, идет на выборы, побеждает и обустраивает страну в другом виде по новому чертежу в соответствии с новой конституцией. И да, конечно, создав вот эту фундаментальную теорию, подход к идеологии как таковой, мы получаем позицию, для того чтобы прикладным образом разработать новую конституцию страны и политическую платформу, и большое множество жизнеустроительных форматов, конструктов, регламентов, законов, формулировок, процедур, механизмов и так далее жизнеустройства всей страны. Начинаю, жизнеустройство всей страны сегментируется на шесть крупных сфер. Это внутренняя политика: партийные, избирательные процессы, формирование власти, государственное управление как реализация власти.

Это внешняя политика, а точнее – внешняя деятельность страны: и политическая, и дипломатическая, и гуманитарная, и материально обменная, экономическая и финансовая, и военно-политическая, и иная. Это гуманитарная сфера: наука, образование, здравоохранение, воспитание, пропаганда, средства массовой информации, массовая информация. Это социальная сфера: бытие общества, народа как целостного организма, вопросы перераспределения. Это регионалистическая тема: обустройство большой территории разнородной в климатическом, этническом, пространственном отношении, отношении доступности и так далее. И, наконец, это экономическое и финансовое пространство. Вот эти пирамиды от высшей ценности номер один по ансамблю и набору высших ценностей в каждой из перечисленных сфер, они на основании этой теории выстраиваются в явном прозрачном причинно-следственном доказуемом виде. От высших ценностей в каждом из тех шести сфер, о которых я сказал, формируется набор вызовов, которые торпедируют или мешают этим высшим ценностям реализоваться, набор целей в развитии, управлении и строительстве жизнеобустройства страны. Давайте перемножим. Высших ценностей десятка полтора. Это труд, это коллективизм, это любовь, семейственность, детность, это нравственность, это альтруизм, это креативность, это стремление к инновациям, это стремление к идеалу и еще несколько. Каждая высшая ценность порождает ценностные цели, на одну примерно пять.

Умножаем – семьдесят пять. Каждая из этих ценностей торпедируется реально существующими проблемами в количество тоже около пяти, итого получаем под четыреста ячеек, в которых эта связь и связанность прослеживается абсолютным образом, алгоритмическим образом. Что это за ячейки? Это формулировка задач, как решить в этой ячеечке вот эту часть жизнеобсутройства нашей страны. Например, берем плоскую подоходную ставку налогообложения, это тема социальная: перераспределение обществом. Почему? Потому что она, с нашей точки зрения, жестко связана с критерием номер один: человек и человечество должно быть истинно человеческим, значит, должно быть кооперативным, должно быть социальным, неиндивидуумным, нелиберальным, индивидуумность по либерализму - это принадлежность не человеческого, а биологического этапа, который в прошлом у человека. Не надо нас туда, в прошлое, звать, товарищи либералы. Так вот кооперативность, социальность, множественность обязательно влечет перераспределение ресурсов и валовой добавочной стоимости. Почему? Потому что различия в способностях людей всегда будут: один сильнее – производит больше, другой слабее, третий вовсе больной или инвалид. Принцип «Человек, будь человеком»: не сожри и не отправь в печку Маутхаузена этого больного инвалида, а помоги ему, перераспредели свой продукт в его пользу. Олигарх, у которого зарплаты вообще нет, потому что у него доходы, у него рента от имущества, собственности и разграбленного советского государственного имущества, отдай часть своих доходов другой части населения, у которых нет этого имущества. Этот принцип уже давно в капстранах реализован.

Прогрессия налога на доходы там достигает семидесяти и даже девяносто процентов в военные годы. Но в нашей стране плоская подоходная ставка налога, поэтому наша идеология, которая в новую конституцию, в политическую платформу транслируется, в конкретное требование законодателю, президенту или правительству: введите прогрессивную ставку налогообложения по доходам. Потому что это наше общество сделает человеческим. Этому олигарху не придется потом горячую сковородку на том свете лизать, отмаливать свои грехи.

Надежда Пак: То есть здесь у нас двенадцать высших ценностей? Дальше идет у нас шесть сфер. Здесь от ценностей-мотиваторов, как Вы говорите, как минимум на пять… Вот здесь покажите, пожалуйста, пример.

Степан Сулакшин: Ценностные цели, которые уже форматируется как формулы практического политического и социального государственного строительства – социальная справедливость в налоговой системе. Социальная справедливость тоже требует научного подхода, это не болтовня, это сложная категория. Соотношение ожидания и психологического состояния индивидуума между тем, что он считает должным в своем отношении со стороны общества и государства и реально получаемым с их стороны. И обратное – ожидания общества и государства от индивидуума в их отношении и соотношение этого с тем, что реально общество и государство получает. Например, священный долг – защита своего Отечества для мужчин нашей страны. Я к чему сейчас сделал вот эту очень сложную словесную конструкцию. Чтобы было точное ощущение, что от такой теоретической довольно абстрактной схемы мы, применяя вот эти требования научности, применяя требования точности не только описания, но и моделирования, приходим к очень сложным высоко профессиональным требованиям вот на это политическое предложение, на государственное строительство. То есть на ту собственную практически значимую конъектурную идеологию, которую можно, например, в виде манифеста и программы нашей новой партии сформулировать и сформировать. Правда и в том, что это нужно говорить простым и доступным для людей языком, но сегодня наша тема привязана к науке. Вот таких примеров, которые мы только что сейчас разобрали, очень много.

Приведу еще один, он очень важный, и он очень дискурсивный. Это вопрос о том, что частная собственность священна и неприкосновенна. Утверждение заключается в том, что частной собственности не бывает. Частная собственность могла быть только у Робинзона Крузо на его острове, и только пока Пятница не приехал. Человек всегда находится во взаимоотношении с себе подобными. И даже если этот человек обладает средствами производства или финансами, которые он дает в долг, он находится во взаимоотношении с другим человеком. Его бытие, его функция социализирована. И от той меры очеловеченности, социализированности функции его собственности или его ресурсов, отдаваемых в долг, будет зависеть его же будущее. Например, возмущенный пролетариат его несправедливостью придет и совершит социальную революцию, экспроприирует экспроприатора. А если умное государство и умный собственник, и общество как в нашей конституции, мы люди умные и умную конституцию пишем, запишут, что предпринимательство является видом трудовой деятельности, и те основные фонды или финансовый капитал, который может создавать добавочную стоимость при наличии внешнего труда, регулируются таким образом, что прибыль стимулирует собственника. Но при этом перераспределяется через налоговую регулируемую норму в пользу всего общества и государства. И банкир будет получать прибыль не в триста пятьдесят семь процентов как у нас сейчас, а в пять процентов как там, на Западе, или в три процента, но он будет получать прибыль, он будет иметь стимул как двигатель прогресса рыночной экономики, основанной на якобы частной собственности. Но зато гармония в обществе, справедливость и реализация критерия номер один будут достигнуты.

Поэтому по каждому из таких направлений если мы точно имеем фонарь и прожектор, высвечивающий суть конфликта, помогающий найти решение этого конфликта то ли в перераспределении, то ли в доступе к благам, то ли в этой самой социальной справедливости, в равенстве обеспеченности достоинства человека независимо от расы, пола, национальности, места проживания, социального статуса, то тогда мы конструктивы решений: статья конституции номер такая-то, закон федеральный, который ее разворачивает, постановление правительства, указы президента и так далее. Все подзаконные акты, они нанизываются вот на эту вертикаль системным образом и служат одной и той же цели. Вот на этом основании, на самом деле, выстроена наша идеология уже в прикладном смысле. Она уже готова для того, чтобы ее изложить в виде политической платформы и партийной программы. Она уже готова, и не только конституция как проект готов, для того, чтобы ее предложить обществу на нашей современной развилке развития.

Вопрос, который задал Дмитрий, он фундаментальный и классический. Он формулируется на этом уровне, теоретическом: возможно ли безнравственным образом реализовать нравственные цели. Иные формулировки вспоминайте: оправдывает ли цель средство, бывает ли ложь во спасение. Если сократить ответ, потому что, как вы уже чувствуете, эта проблема и философская, и логическая, и практическая – очень непростая. Он звучит таким образом, очень трудно иногда увидеть диалектику, соотношение вот этих двух категорий: средство и результатов. Простые примеры. Убить человека - это безнравственно, убить врага, который собирается убить тебя, твою семью, твоих детей. Это уже иначе. Убить врага, защищая себя и свое Отечество, это уже иначе. Убить убийцу. Убить убийцу убийцы убийца убийцы. На четном шаге это нравственно, на нечетном шаге уже безнравственно. Ложь во спасение. Врать вообще нехорошо. Но сказать человеку, которому осталось жить два дня, утешить его, наверное, это будет нравственно. Иными словами, человеческая жизнь, пространство вот этих вызовов, оно не азбучно, оно не тривиально. Оно требует скорее не экзамена ЕГЭ, в котором можно зазубрить правила и ткнуть пальчиком, оно требует располагания пониманием вот этой материи, этой природы вызовов, этой сложности, правилом, критерием, которые в каждой сложной ситуации вы обязаны применить. Еще пример. Жуков – великий полководец, и Жуков – мясник, который посылал на убой в мясорубку целые армии и фронты. Вызов войны: отправить на гибель армию, чтобы выиграть войну и защитить всю страну. Но он же отправил на гибель эти сотни тысяч людей. Он кто? Герой? Он - нравственный человек? Или он - мясник, убийца? Это к Вашему вопросу. А ответы, они самые разные. В том числе могут быть лукавыми, конъектурными, политизированными, бесчестными, но они могут быть и профессиональными. Потому что если в силу той обстановки, когда сотни тысяч красноармейцев приносились в жертву, к дню рождения Сталина взять такой-то город или такой-то плацдарм, то это трудно объяснить даже в условиях войны. Это опять возвращение к универсальному рецепту. Обладая высшим критерием в каждом конкретном случае, можно найти это решение. Заранее заданных абсолютных решений на все частные конкретные случаи жизни нет. Надо быть способным распознавать, где есть добро, а где есть зло. Еще вопросы?

Дмитрий Новиков: Я думаю, что вот этот критерий высший, он может вступать иногда в очень серьезные противоречия с другими критериями. А другие критерии есть. Например, национальная безопасность. И вот если бы множество ученых все вместе последовали бы примеру Капицы, то есть вероятность, что Советский Союз военным путем был бы захвачен гораздо раньше, чем он развалился. То есть помимо критерия номер один, наверное, есть и другие, и если они в совокупности очень весомы, то они могут как-то конфликтовать с первым?

Степан Сулакшин: Не могу поддержать этот подход, потому что существует, конечно, иерархия критериев. Есть высший абсолютный критерий номер один. Есть критерии нижележащие. Где-то вот тут, например, действительно существующий критерий национальная безопасность страны. Ну, во-первых, этот критерий связан с вечным и абсолютным существованием человеческого разума как вида материи. Этот критерий – короткий исторический феномен. Никакого государства не будет, угроз войн межгосударственных не будет и так далее. Второй момент, если этот критерий применить для конкретной ситуации политической с конкретной страной и с конкретным вызовом национальной безопасности, обязательно придешь к какому-нибудь практически доступному, реализуемому, реалистичному, а не идеализируемому и нереалистичному, а потому неполезному, результату и формуле. Поэтому Вы добавили предыдущий вопрос еще одной его интерпретацией. Действительно, конфликт, кажущееся противоречие. Но если есть иерархия значимости, всегда найдется конкретная, практически значимая, полезная и нравственная в меру достижимости в данный отрезок времени результат. Это, кстати, порождает различия между нравственностью и моралью, моралью и этикой. В каком смысле? Нравственность – это абсолютный идеал, мораль – это та договорная практика и формула, которая общество в этот момент времени для себя сочло достижимым как мера приближения к идеалу. А этика – это всего лишь свод правил поведения по реализации этого общественного договора в морали как доступном, реализуемом приближении к абсолюту, идеалу, критерию номер один. Я Вам благодарен за вопрос. Он позволяет увидеть эту сложную иерархию и смысловую топологию всей жизни. Оно, конечно, гораздо более сложно, чем просто объявление одного идеала, но без него невозможно понять и построить всю эту иерархию. Еще, наверное, один-два и будем завершать.

Александр Гаганов: У меня такой вопрос. Вы говорили о том, что у нас в тринадцатой статье конституции запрещена обязательная идеология. Но, как я понимаю, что этот запрет можно считать неким таким ответом на то, что у нас было в советское время, то есть, запрещена, грубо говоря, определенная идеология. Но при этом, можно ли говорить о том, что у нас в государстве существует идеология, которая, скажем так, открыто она не сформулирована в каких-то четких постулатах. Эта идеология, несмотря на то, что идеология должна как-то поддерживать общие ценности и быть направлена на благо общества, эта идеология работает во вред государству и обществу. Можно ли говорить об этом?

Степан Сулакшин: На мой взгляд, нужно говорить, потому что вы правы. Объяснительный формат, а почему такая запись появилась в девяносто третьем году в российской конституции, именно таков. Была аллергия, позиция от противного, советское политическое устройство было странным. Была шестая статья советской конституции, где формула была просто удивительная: «Коммунистическая партия Советского Союза является ядром политической системы Советского Союза». Вот юристы или политологи, объясните, что такое ядро. Это лукавство открывало поле манипулятивности, а на самом деле, монопольности и тоталитарности. Поэтому эмоционально психологически было понятно стремление уйти от такого рода ограничений, но формула прозвучала совершенно точная не в отношении коммунистической и советской модели идеологии, а в отношении любой идеологии. Потому что читаем эту норму: никакая идеология в России не может устанавливаться как обязательная или государственная, никакая. Зато, наоборот, множественность. Допускается, защищается множественность идеологий в стране. Но это абсолютно не ликвидировало угрозы и торпедирования успешности нашей страны с той точки зрения, что единая государственная идеология не просто внедрена де-факто, а она заложена в лукавой конституции де-юре. Каким образом?

Вещь не вполне очевидная. Единственной высшей ценностью, помните, мы разбирались: высшая ценность, цели, государственное управление, реальный облик страны и реальный результат. Единственной высшей ценностью объявлены права и свободы человека. Ну, первое, права и свободы это тавтологичные термины, ограничиваемся термином свободы. Единственная ценность – свобода человека. Что это такое? Премьер-министр Медведев это просто определил в своей речи: бедный не может быть свободным. По его мнению, свобода – это возможность купить, что хочешь или что можешь. Это – главный постулат либеральной идеологии: индивидуум прежде всего, его права прежде всего. И в конституции никак не оговариваются его обязанности и ограничения его права. Это ведет к тому, что работает идеология, а точнее, теория, которая неразрывна с идеологией либерализма, теория социал-дарвинизма. Социальные отношения, в этом случае в человеческом сообществе, строятся по биологическому принципу. Вот про этот критерий просто забыли, он перечеркнут, а именно: кто сильнее, у кого когти длиннее, острее, тот будет в выигрыше. Смотрим на результат всего лишь двух десятилетий развития нашей страны. Кто в выигрыше? Те, кто сумели приобщить к собственности; те, кто коррумпированы беспредельно; те, кто обогатились. И, практически, Медведев оказался прав, по законам джунглей, по законам либерализма, по законам превосходства, которое и расизм, и фашизм, и колониализм продуцировало, по законам социал-дарвинизма наша конституция привела к тому, к чему и должна была привести. А именно, выиграли меньшинство граждан страны – богатые и причастные еще к одному очень важно сопоставимому ресурсу, к административному ресурсу. Те, кто себя пожизненно назначает; те, кто себе устанавливает зарплаты и пенсии; те, кто для себя пожизненный пенсион в Совете Федерации формируют и тому подобное. Поэтому идеология интересов меньшинства, идеология либерализма и социал-дарвинизма, идеология джунглей, идеология расчеловечевания - это главная государственная единая общестрановая идеология, которая форматирует результаты ее жизни и итоги ее развития.

Андрей Новиков: Насколько я понял, идеология как система ценностей естественно влияет на науку, она может ее развивать активными темпами, может ее тормозить. На сегодняшний день, соответственно, если брать Америку, наука там более или менее идет вперед, пример с Украиной был приведен: они воспользовались ситуацией, мы здесь проиграли. Вопрос состоит в том, если мы введем идеологию, то где гарантия, что нравственная идеология позволит ускорить науку и победит модель западную, потому что там все просто: деньги, стимул, там людей стимулируют, развивают технологии и все прочее. А, может быть, нравственность, наоборот, будет тормозить науку? Здесь я не очень уверен.

Степан Степанович: Очень точный и острый вызов в поле этого рассмотрения. Он формулируется следующим образом, не только в науке, а еще важнее в противоборстве, в политике. Что более эффективно в современном мире? Практики, арсеналы, инструментарии, средства, которые ограничены нравственным барьером (нельзя выходить за какие-то нормы) или те же арсеналы, практики и инструменты, которые не ограничены, то есть могут быть более обширными. Какой вариант эффективен? Это вопрос несовершенства сегодняшнего мира, в котором, Советский Союз, как помните, все время боролся за мир. Новые мирные инициативы Леонида Ильича Брежнева каждый понедельник провозглашались, а разрабатывал новые виды ядерного оружия, химического, бактериологического, климатического на новых физических принципах и так далее. Но это делали и США, и другие геополитические противники. Что касается потенциала научного прогресса, то этические и нравственные ограничители примерно в таком же отношении срабатывают, потому что нет ни одного вопроса научного исследования современного, который, в первую очередь, не был бы направлен на проблемы обороноспособности страны. Мы мгновенно туда скатываемся. В Советском Союзе каждый ученый, особенно в технических науках, естественных науках подписывал бумагу, в которой был написано, что при получении любых новых результатов советский ученый обязан соотнести их с возможностью укрепления обороноспособности страны. Вот работает ученый, я не знаю, над формой ложки столовой, суп хлебать, он обязан думать: а солдат в полевых условиях, эту ложку как изогнуть, чтобы решить вопрос обороноспособности страны. Это не шутка, а просто следствие современного устройства мира.

Если же другую сторону затронуть, такую как, например, область этически пограничных исследований в науке: клонирование человека, генетических модификаций, протезирования человека, возможности управления сознанием, проникновение в сознание человека, то те страны, которые никаких ограничений при этом не накладывают, они способны создать новые виды оружия, ужасающего оружия. Те, кто говорит: мы этим заниматься не будем, потому что это нехорошо, в результате, в какой позиции окажутся? В позиции жертвы. Поэтому чаще всего в реальном мире говорятся правильные слова, но «с двумя собаками» - это совершенно секретно, раньше так называлось, исследования должны проводиться. Я этого не знаю, потому что достоверно это знают только те, кто имеют доступ к этим вещам. Но из общих принципов, которые мы открывали, это на сегодня должно быть так. И высшая ответственность, конечно, в том, чтобы государства были способны защитить свой народ, свою территорию и свои ценности.

Так, друзья, завершаем. Я вас благодарю и надеюсь, что каждый, кто посмотрит эту запись, простит нас за непростые материи. Но, согласитесь, что кто-то в нашей стране в них должен разбираться, чтобы не было потом вместо конституции таких лукавых подставных инструкций, как страну расчеловечить, а людей превратить в животных, в потребителей; как растворить нашу идентичность, обороноспособность в Европах, Азиях, в чем угодно; как лишить нас ответственности и возможности самим обеспечивать и конструировать будущее наших детей. Спасибо, всего доброго.


comments powered by HyperComments
1576
7576
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика