Политический режим
Передача «Обретение смыслов»

Интернет-передача "Обретение смыслов"

Тема: "Политический режим"

Выпуск №132

OS_132

Степан Сулакшин: Добрый день, друзья! Для сегодняшнего анализа был заявлен термин «политический режим». Когда мы с вами проводим такие сессии, мы ориентируемся не только на узких профессионалов, политологов, социологов или представителей гуманитарной науки, но еще и на достаточно широкий круг граждан, которым приходится сталкиваться с политическим словарем, поскольку этим словарем пользуются журналисты, действующие руководители страны, политики разных уровней и так далее.

И часто возникает своего рода диссонанс. Когда мы произносим словосочетания «политический режим», «кровавый политический режим», «антинародный режим», «тоталитарный режим», в обычном прочтении для обычного человека слова «политический режим» звучат как некое ругательство, как обвинение, как несколько негативный коннотат этого понятия. 

Но это никакое не ругательство, это обычный политологический термин, и с его содержанием, с поиском его коренного смысла мы сегодня постараемся разобраться. Но, как всегда, в кажущихся обычных простых содержаниях кроются необычные и весьма напряженные, важные для практики вещи, и сегодня они наверняка всплывут в нашем расследовании. Начинает Вардан Эрнестович Багдасарян. 

Вардан Багдасарян: Этимология слова «режим» берет свое начало в медицине. Появилось это слово в конце XV века во Франции. Под режимом тогда понимали схему лечения организма, некую общую философию исцеления. Есть рецепт, конкретные средства для исцеления больного, а есть выписываемая врачами некая философия о том, как следует исцелять больного. 

В то время, в позднее средневековье, популярной была натурфилософия, было популярно перенесение аналогии с одной сферы жизни на другую. В частности, аналогия, метафора «государь», «государственная практика» была перенесена из медицины как практика исцеления, как лечебная практика. Тогда как раз возникал политический режим, и эти понятия в этимологическом смысле были перенесены на него с медицинской практики, с практики философии исцеления больного. 

По сути, политический режим – это есть модель функционирования государства. В американской политологии в отношении «политический режим» используется эквивалент «политическая система», и считается, что это одно и то же, но здесь я бы хотел ответить на вызов. 

Я просмотрел на выбор порядка десяти учебников по политологии, и везде под словосочетанием «виды политических режимов» понималось одно и то же – демократия, авторитаризм и тоталитаризм. Открыл школьный учебник по обществоведению, и там тоже иллюстрацией, некими универсалиями политического режима были демократия, авторитаризм, тоталитаризм. 

По большому счету, в политический режим вбивается определенная концепция, сформулированная, сформированная в западной политологии, и эта концепция показывает приоритетность и первенство одних политических систем, одних цивилизационных общностей над другими. Принятие такого концепта с этой распространенной, принятой как норматив классификацией забивает представление о том, что есть передовые страны, где демократия – это хорошо, и из демократии коннотирует определенный цивилизационный тип стран, а авторитаризм – это плохо. 

Итак, первая классификационная развилка: демократия – это один полюс, а авторитаризм – другой полюс. На одном полюсе власть народа, власть всех, на другом полюсе – власть одного лица. С представлением о демократическом политическом режиме соотносится Запад, а когда говорят о недемократических авторитарных режимах, имеются в виду не западные сообщества, тем самым забивается первенство Запада. 

До термина «авторитаризм» использовался термин «деспотия», он был достаточно популярен. Деспотия противопоставлялась демократии. Часто говорили «восточная деспотия», показывая, что означает этот цивилизационный коннотат. 

Существуют рейтинги степени развитости демократии, где первенствуют, опять-таки, западные страны, а другие страны оказываются на периферии. Но является ли правильной такая классификация? Правильное ли содержание, которое было вынесено в этой классификационной развертке? 

Если мы посмотрим на реальное положение вещей, где в западных сообществах мы увидим демократию как народовластие, где мы увидим власть народа, участие народа в принятии важных политических решений? По-видимому, нужен какой-то другой категориальный аппарат для описания той системы, той модели, которая сложилась на Западе, а именно авторитаризма. 

Первыми попытками классификации того, что впоследствии назвали политическим режимом, были рассуждения Платона и Аристотеля. Платон говорил о том, что тирания, как это ни парадоксально звучит, ближе к демократии, чем олигархическая власть, потому что тиран в борьбе с олигархами опирается на большинство народа, он привлекает народ, выражая интересы большинства и борясь с олигархическим меньшинством.

 Русский строй, который традиционно складывался в России, тоже в эту схему не вписывался. Сильная царская власть использовалась, как правило, для подавления боярской власти. Народ поддерживал царя, потому что царь-самодержец подавлял олигархические интересы класса меньшинства. 

То есть и русская модель не вписывается в эту традиционную навязываемую развертку: демократия – это хорошо, это власть большинства, автократия – плохо, это власть одного. И в этом дискурсе и предлагалось рассмотрение версий политических режимов. 

Понятно, что многое не вписывается в эту заданную поляризацию. Достаточно посмотреть на современный Китай или Вьетнам. Во Вьетнаме решением съезда сняли не одного Генерального секретаря. Вьетнам, во всяком случае, после Хо Ши Мина нельзя назвать автократической страной, тем не менее, Вьетнам политически функционирует не по тем принципам, по которым функционируют западные политические системы, считающиеся западной демократией. 

Соответственно, появляется другой термин, который тоже противопоставляется демократии, это термин «тоталитаризм». Есть демократические политические режимы, и есть тоталитарные политические режимы. И, опять-таки, под тоталитаризмом понимается весь не Запад. 

Если мы посмотрим, какие страны считаются тоталитарными государствами, мы увидим, что это те страны, которые идут не по западному пути. Тоталитаризм – это приоритет государства, когда государство охватывает все, когда оно подавляет человека, и я бы тоталитаризму противопоставил не демократию, потому что здесь нечеткая классификационная схема, а модель «сервисного государства», где государство не охватывает все, а лишь предоставляет услуги.  

В этом плане эта схема идеальная. Когда мы соотносим ее с реальной практикой, то зачастую, когда говорят о сервисном государстве – государстве, предоставляющем услуги, оказываются иные акторы. Это ТНК, это какие-то бизнес-структуры, это некий надгосударственный актор, который осуществляет реальную власть. То есть мы опять-таки наблюдаем то, что реальные схемы – они принципиально иные, чем предложенные в этой идеологической концепции развертки политических режимов. 

Конечно, сегодня вызов заключается в том, что необходимо создать новую классификационную модель политических режимов, новый категориальный аппарат. Какие же принципы, противопоставления могут быть здесь использованы? Один из принципов – это «большинство –меньшинство», но не в версии «демократия – власть народа» и «авторитаризм – власть одного», а именно в том плане, как функционирует этот режим, и в чьих интересах осуществляются эти государственные функции большинства и меньшинства.

Я бы предложил и вторую модель такой классификации – это государственные режимы идеократические и государственные режимы консьюмеристские, которые соотносятся, конечно же, с природой человека, поскольку в природе человека есть и идеальное – духовное, и материальное – биологическое. 

Когда государство выстраивается вокруг некой идеи, это государство идеократическое. В Российской Империи особую роль играла Русская Православная Церковь, институты, которые имели ценностно-мировоззренческую нагруженность. 

Особую роль играла также Коммунистическая партия, которая участвовала в государственном управлении и несла определенную идеологию. Если убрать эту идеологию, то все рассыплется – социальная система, система государственного управления и так далее. 

И совершенно другой принцип построения государства, где эффективность функционирования – прибыль. Это так называемое консьюмеристское государство, где «прибыль = эффективность». Как измерить эффективность образовательных учреждений? Как она измеряется сегодня? Она определяется по тому, сколько заработают образовательные учреждения, а не по тому, как они реализуют образовательные услуги, то есть не по функциям, а по заработку. 

Как оцениваются медицинские учреждения? Они оцениваются по тому, сколько принесут прибыли. Это другая модель, и эта модель, как мне представляется, позволяет оценить государственные режимы с перспективой не только ответа на сегодняшние вызовы, а с перспективой государствостроительства, движения человека вперед или регресса человечества. 

Завершая, хочу подчеркнуть, что нужен новый категориальный аппарат для описания моделей политических режимов, которые существуют. Этот категориальный аппарат должен быть освобожден от идеологической схемы, которая заявляла о превосходстве Запада. И если мы говорим о российской политологии, этот категориальный аппарат должен соответствовать российским реалиям, российским ценностно-историческим накоплениям. 

Степан Сулакшин: Спасибо, Вардан Эрнестович. Владимир Николаевич Лексин. 

Владимир Лексин: Вардан Эрнестович показал сложность, многозначность и внутреннюю противоречивость понятия «политический режим». Когда я слушал его, у меня создалось впечатление, что это действительно очень мощное понятие, суть которого нужно было бы осознать каждому из нас. Учитывая эту его сложность, я попробую несколько упростить собственное представление об этом понятии, которое, может быть, тоже небезосновательно. 

Что такое для меня политический и государственный режим? Во-первых, это не одно и то же. Политический режим – это система методов, способов и средств осуществления политической власти конкретными лидерами, конкретными политическими элитами и одновременно экономическими элитами, поскольку сейчас они почти составляют одно целое. 

Поэтому мы спокойно говорим о ельцинском режиме, мы говорим и слышим о режиме Путина или о путинском режиме, о николаевском режиме – режиме Николая I, о брежневском режиме – режиме времен застоя. Почти у всех режимов есть как бы свои опознавательные знаки в виде фамилии, а иногда и имени. 

Словосочетание «наполеоновский режим» – это очень четкое определение того, кто олицетворял этот режим, кто его создавал, при ком он функционировал. При этом нужно сказать, что политический режим и государственный режим – это не одно и то же, поскольку в понятие «политический режим» иногда включают еще деятельность не только лидеров и их окружения, но и некоторых политических организаций, структур, партий и так далее. 

Я суживаю это понятие до системы методов, способов и средств осуществления политической власти определенными группами лиц, которые стоят во главе любого государства. И тут появляется любопытная дихотомия двух вещей: того, что является политическим режимом, и того, что является политической системой. Это очень существенно, потому что политический режим, с моей точки зрения, это форма существования политической системы при конкретном лидере и конкретной экономической и политической элите. 

Политическая система – это то, что основано на конституционных положениях: демократическая, правовая, светская, и все определения, которые только могут быть. Это зафиксировано в Конституции, и это в той или иной степени существует. Политический режим – это то же самое: совокупность способов, средств и методов практического осуществления правящими лидерами и правящей элитой, главным образом высшими должностными лицами государственно-властной воли, реализация того, что называется «политическая система». 

Политическая система может значительно меняться во времени, политические режимы внутри нее могут сменять друг друга. Политический режим определяет лицо политической системы в конкретный период времени. Мне кажется, было бы важно представить это, потому что и в обиходном нашем разговоре, и в изучении политологических текстов, и, самое главное, в политической полемике, которая существует, политические режимы соотносимы с понятиями «демократический», «тоталитарный», «оккупационный», «колониальный режим» и так далее. 

Мне кажется, что каждый раз нужно четко определять, о ком конкретно, о какой структуре, личности вокруг него идет речь. Если тип политической системы определяется фундаментальными принципами ее основания, я уже перечислял, что это такое, то различие политических режимов появляется внутри тех или иных типов политических систем. 

Повторю, мне это кажется существенным, политический режим – это форма существования политической системы при конкретном лидере и конкретной экономической и хозяйственной элите. Недаром наши зарубежные оппоненты сейчас говорят: «Нам очень нравится Россия, мы любим Россию, но уберите Путина, режим Путина и его окружение, и все будет нормально». Это можно слышать, видеть, об этом можно читать. Об этом нам говорят все время. 

Таким образом, политический режим очень часто персонифицирован. Нужно сказать, что это небезосновательное суждение, так на самом деле и есть. И тут происходит очень любопытное разделение ответственности за судьбы людей, страны, государства, за судьбу геополитического мира как такового, разделение ответственности между качеством политической системы, ее сутью, и качеством или состоянием политического режима. 

Скажем, кто отвечает за то, что сейчас происходит у нас в России? Ответственна ли за это структура нашей политической системы, которая ориентирована на демократические ценности, на стремление построить правовое государство, на то, что в идеале должно быть построено социальное государство и так далее, или все наши проблемы связаны с политическим режимом? 

Очень важно представлять, кто за что отвечает, и с кем нужно связывать и проблемы страны, и ожидания каких-то перемен – с изменениями политической системы или политического режима, может быть, и того, и другого одновременно. Спасибо.

Степан Сулакшин: Спасибо, Владимир Николаевич. Сегодня у нас очень интересный случай. Я считаю, что тут есть возможность обратить внимание на важнейшие методологические вызовы, в рамках которых смысл либо находится, определяется, либо остается такой же необъятной поляной, где мысль гуляет, а исхода не находит. 

С чего я начну? Возьмем довольно распространенные вспомогательные справочные издания и читаем: «Политический режим термином не является по причине разнообразия мнений исследователей и ученых». Вот такой агностицизм. То есть спрашиваешь: «Это что за сущность, что за термин?» - и тебе говорят: «Ответить на этот вопрос невозможно, потому что у каждого свое мнение». Эта болезнь неопределенности, релятивизма очень распространена. 

Наряду с этой цитатой приведу еще одну цитату из нашей практики. Кандидат философских наук, очень известный человек, даже работающий где-то в тенетах правительства России, два часа докладывавший, что такое «консерватизм» как явление, как исторические проявления и так далее, в конце дискуссии на вопрос: «А что такое консерватизм?» - сказал: «Я не могу ответить на этот вопрос». - «А куда же ты ходил, и что ты принес?» - «Не знаю, куда я ходил и что принес», - и так далее. 

Вот этот понятийный релятивизм – очень серьезная болезнь, и тому есть причина. Она заключается в различиях двух подходов. Один подход описательный, фиксирующий, портретирующий. И когда описывается проявление какой-то сущности в жизни: «Оно себя проявило вот так и вот так», - дальше возникает вопрос: «А что делать дальше с этим вашим замечательным описанием?» 

Это болезнь когнитивной методологической незавершенности в научном познании и в практической деятельности человека, потому что когнитивное обретение смысла или научное познание некой сущности не ограничивается, не останавливается на стадии описания. Это самая первая, самая беспомощная стадия, которая не дает затем ответа на вопрос: «И что? А делать-то что?» Поэтому те определения, которые даются в рамках дескриптивного подхода, они беспомощны. Они не порождают пирамиду смыслов, не порождают возможности действий, где должны быть понятны ценности, акторы и актуальная повестка человеческой деятельности. 

Любому понятно, что гораздо более ценный подход в жизни исследователя и практика, когда он собирается что-то изменить в мире, что-то построить. Я это называю активно-деятельностным подходом. Поэтому в распространенном методологическом подходе смыслового нахождения формула дефиниции звучит очень просто: что-то – есть нечто. И что с этим делать? 

Безопасность есть состояние защищенности, это прописано в законах, которые описывает система безопасности страны. Вот такую безопасность мы и имеем. Активно-деятельностный подход совершенно иначе выстраивает смысловые обнаружения, реконструкции и пирамидальные построения. 

В обычном словарном и учебном плане смешивают два существенно разных пространства политического бытия – пространство обретения власти и пространство реализации власти. Эти понятия совершенно разные, причем первое вторично, производно по отношению ко второму, потому что те, кто осуществляет государственную власть, создают условия для обретения этой власти, если мы не говорим о революциях, о переворотах и о захвате власти. 

Мы говорим о стационарном устройстве взаимодействия общества и власти, общества и государства. Здесь предложен так называемый институциональный подход. Это подход дескриптивный, и он означает, что в Конституции записаны, номинированы те институты и связи, которые описывают и государственное управление, и обретение власти, то есть политический процесс снизу вверх. Но я сейчас покажу, что жизнь может развиваться совершенно другими способами и реализациями, чем эти номинации. 

Второй предложенный подход – так называемый социологический подход. Он отграничен от отправления власти и занимается только вопросами обретения власти. И опять ограниченность. Где здесь политический режим? Процитирую одно из таких беспомощных дескриптивных описаний: «Политический режим – это политическое управление, то есть совокупность методов, приемов и форм осуществления политических отношений в обществе и государстве или способ функционирования его политической системы». 

Что дает такое определение? Да ничего, потому что здесь тоже непонятно, что такое «политическая система», ведь политическое управление не отличается, не отграничивается от государственного управления, не соотносится с государственным управлением. И правильно, потому что политическое управление в партиях, в институтах гражданского общества – это одно, а политическое управление при отправлении государственной власти – эта тождественная суть есть государственное управление. 

И вот в такой каше, соединяя несоединимые вещи, не выстраивая иерархическое соотношение этих понятий и институтов, действительно разнообразие мнений и исследований говорит, что понять ничего невозможно. Студенту объяснить тоже ничего невозможно. Можно ему 2 часа читать лекцию, рассказывать о 140-160 различных автократических, демократических политических режимах, но прийти к тому ключевому определению политического режима, на чем я настаиваю, порождающему пирамиду смыслов и актуальную повестку деятельности, последователям дескриптивного подхода не удастся. 

Поэтому определение, которое я выдвигаю, в значительной степени корреспондирует с тем, о чем говорил Владимир Николаевич, но с существенной поправкой. Определение такое: «Политический режим – это совокупность властного правящего лидерства – лидера и команды – его идеологии и практики ее реализации». Здесь есть все: и часть пирамиды сверху вниз, государственное управление, и вторичная, производная от этого часть процессов обретения власти. Здесь есть и номинация, но важнейшая вещь – конституционная номинация и реалии расходятся. 

Отличие от номинированного описания определения, которое мы даем, заключается в том, что оно дает реальную картину. Политический режим – это, конечно, не номинация. Номинация – это конституционное целевое пожелание. Политический режим, на самом деле, конечно же, состояние реальности. 

Почему я настаиваю на активно-деятельностном подходе? Но ведь можно задать вопрос: «А зачем мы вообще это определение предложили и реконструируем?» Ну, наверное, для того, чтобы понимать, что делать, когда общество этот политический режим не устраивает, что делать, чтобы изменить то, что не устраивает нас в нашей жизни, в жизни определенной и соотнесенной производно от того, как устроено государство и этот самый политический режим. То есть от кого требовать, или кого менять, или чем быть недовольным и что предлагать альтернативно? 

И вот мы получаем следующее. От кого требовать? От лидера и команды. По поводу чего требовать, и что менять? Идеологию, то есть содержание ценностных и планирующих начал, которые отвечают за всю деятельность аппарата, администрации, вертикали, в том числе и снизу направленных избирательных и иных потоков, формирующих государственную власть. То есть определение: «властное правящее лидерство, лидер и команда, его идеология и практика реализации» работает. 

Ясно, от кого и что требовать, где и что менять, но в связи с чем? А в связи с тем, что практика именно такая. В Конституции написаны замечательные идеализированные вещи, а практика вот такая. В нашей Конституции написано: наше государство социальное, наше государство федеральное. Но какое же оно социальное с плоской подоходной ставкой? Какое оно социальное при таком расслоении населения по доходам? Какое оно социальное, когда общественные фонды потребления в любых формах устремлены к нулю, а доходы частного сектора устремлены к максимуму? 

Какое наше государство федеральное, когда в Совете Федерации сидят московские назначенцы из Администрации Президента, пенсионеры и прочие лоббисты, способные за известную цену пролоббировать собственное назначение? Выдумана даже квота Президента, которая назначает сенаторов в орган, призванный представлять интересы субъектов федерации. Ну, какая у нас федерация? 

Поэтому вот это определение, которое должно работать, должно целеуказывать, должно формировать пирамиду смыслов и повестку деятельности определение, на мой взгляд, гораздо более работоспособное, чем все остальные. А если еще считать, что при определении надо описать всю историю, все 160 этих кейсов, учесть все разнообразие мнений исследователей, мы приходим к вот такому положению: агностицизм XXI века – это не термин по причине разнообразия версий. 

Это не термин, потому что единый смысл найти невозможно, но тогда и понять друг друга невозможно. Тогда нужно сказать: «Гуманитарная социальная наука – экспертный стул для реальной практики, для государственного управления ничем не может быть полезен. Это всего лишь клуб для разглагольствования. Вот с этим очень не хочется соглашаться. 

Спасибо. В следующий раз предлагается весьма строгий и очень ответственный термин «Сеть». Наверное, он будет особенно интересен для рыбаков. Конечно же, это шутка. Поговорим о том, что такое сетевые войны, сетевые партии, сетевые социальные группы и так далее. Всего доброго!      

comments powered by HyperComments
3156
23770
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика