Революция
Передача «Обретение смыслов»

Цикл передач "Обретение смыслов". Революция


Степан Сулакшин: Пожалуйста, Вардан Эрнестович Багдасарян.

Вардан Багдасарян: В отношении категории революции сейчас существует большая мешанина, большая путаница, и это понятно. Революция, понятие это использовалось в разных дисциплинарных нишах, и зачастую при трактовке, при использовании этой категории, противопоставляют друг другу различные нерядоположенные категории. В частности, можно видеть три таких направления трактовки явления революции. Первая – это революция как переход от одного состояния к другому, революция как смена парадигмы, смена модели. Второй подход – это революция как захват власти за счет привлечения широких народных масс. Третий подход – это характеристика скорости происходящих изменений, революция как быстрый процесс, революция – противоположное эволюции. Вообще, само понятие революции пришло к нам из астрономии: революция обозначала буквально «поворот». Поворот – это начало нового циклического круга для описания астрономических явлений. И когда мы используем линейное понятие времени и линейную трактовку революции, это, может быть, и лишено смысла, но когда мы возвращаемся к циклической трактовке, к циклическому пониманию времени, мы видим глубокий достаточно смысл и проекцию этого астрономического понимания как революции восстановления на новом этапе каких-то прежних парадигм для трактовки этого явления.

Вообще, современная российская гуманитаристика, она достаточно в растерянности по отношению к категории революции сегодня выступает. По сей день используется достаточно архаическая трактовка – ленинская, а в действительности, плехановская, по определению революционной ситуации, и отсюда по определению революции. Произошли, между тем, революции, которые не учтены были Лениным и не описаны в марксистском дискурсе. Ну, и давайте остановимся, разберем, какие характеристики революции здесь в данном случае используются. Значит, невозможность верхов управлять по-старому – в ленинской трактовке. Опираясь на этот признак, советские истории говорили, что любая управленческая инновация – это есть симптом кризиса.

Да как раз наоборот, больше имеет перспектив лишиться власти та политическая команда, которая именно управляет по-старому и не считается с новыми вызовами.

В этом плане можно сослаться на рассуждения Питирима Сорокина о предреволюционном вырождении господствующих элит, когда возникает иллюзия, что правление властной, элитной когорты вечное, что оно неизменное, и так будет продолжаться века – вот тут и подкрадывается революция. Второе ленинское положение – обострение выше обычного нужды и бедствия народных масс. Это давно многими революциями было опровергнуто еще до Ленина. Сомнение, что революции происходят при ухудшении социального положения масс, ставил Алексис де Токвиль. Он говорил: «Обратите внимание на Французскую революцию, качество жизни населения во Франции в этот период времени, оно улучшилось, но, тем не менее, происходит революция». Поэтому, по рассуждениям де Токвиля, революция происходит, не когда ухудшается положение, а когда не оправдываются надежды.

Положение народа улучшается, но на каком-то этапе дальнейшие ожидания этого улучшения не срабатывают, и вот этот психологический дискомфорт и выводит на революционную активность. Сейчас это достаточно разработанная теория в политологии. Однако в российском политологическом дискурсе и историческом она оказывается до сих пор не расследована. Тем не менее, посмотрим на революцию в России, в Российской Империи, начала XX века – положение и рабочих, и крестьян, все-таки оно улучшалось. Другое дело, не оправдались надежды. Посмотрим на революцию 1991 года. Сказать, что в 1980-е годы ухудшалось резко положение народа, нельзя.

Наоборот, когда положение ухудшается, народ привыкает к обрушившимся невзгодам, воспринимает это как данность, как объективность, и здесь-то как раз меньше возможностей того, что произойдет революция.

Поэтому сейчас мы исходим из этой новой постановки вопроса, грубо говоря, так, что, ну, посмотрите 1990-е годы, значительно же хуже было положение народа, и, тем не менее, революция не произошла. Согласно этой теории и этой токвилевской линии объяснения как раз больше шансов, что революция произойдет именно в современную эпоху: это рост нефтедолларовых поступлений, и вдруг крах, вдруг обнаруживают, что при прежней парадигме расчет на прежнее повышение не оправдывается, и в большей степени революционная ситуация, она по этой трактовке более может быть применена к современной эпохе, чем к десятилетию 1990-х годов. Третий ленинский признак – повышение социальной активности масс – он, в принципе, не вызывает возражений, но он требует определенного дополнения. Сами по себе, предоставленные сами себе, массы не способны к революции. Надо вести речь о том, что есть какая-то группа, которая управляет этими массами. Мы говорим о группе революционеров, и в данном случае наличие этой группы, наличие контрэлиты, оно в значительной степени и определяет, произойдет революция или не произойдет.

Поэтому эта группа может быть уничтожена, массы могут быть перенаправлены управленческим путем в иное русло, поэтому, в принципе, вот этот ленинский подход к революции, он по отношению к новым реалиям уже не срабатывает. Мы на одном из наших размышлений говорили о модернизации, теории модернизации, и, в принципе, по-разному можно относиться и к самой категории, и к модернизационным процессам, но, во всяком случае, определяя сущность революции, мы должны учитывать этот факт происходящей детрадиционализации. Мне видятся три таких этапа, три волны революционных, которые наблюдались в этом направлении детрадиционализации в истории: это демонтаж трех структур последовательно – это церковь, народ, государство.

Первая волна была акцентирована на задаче демонтажа института церкви в ее государствообразующем значении, и первая волна – можно назвать: революция – процесс реформации.

Понятно, что в тех странах, как, например, Россия, Франция, где революция в виде реформационного процесса, в виде разрушения структуры церкви, отступления от такой теократической модели не происходила, она происходила на следующем стадиальном этапе, и здесь отсюда все это было в значительно более кровавых формах, как гонения на церковь во французской революции, так и гонения на церковь в российской революции. Вторая революционная волна была направлена на ликвидацию социальных институтов традиционной системы: разрушаются элементы сословия, общины, касты, родоплеменные структуры. По сути дела, осуществляется демонтаж другой структуры – структуры народа. Наконец, третья волна революции – это уже последние оставшиеся скрепы, это институт государства. Демонтаж цивилизационно-идентичного государства осуществляется через эту революционную волну. Формально государство и институты по-прежнему продолжают существовать, но государство перестает быть реально суверенным. Утверждается де-факто режим внешнего управления, и многополярность цивилизационно-идентичных центров, она, по сути дела, упраздняется. На современном российском этапе мы видим вот эти два компонента.

Первоначально в 1991 год уничтожается СССР. На втором этапе уже речь идет о фактическом демонтаже образовавшихся на постсоветском пространстве отдельных национальных государств, утрате ими фактически суверенности и подчинении глобальному центру мировой силы, выраженному в лице Соединенных Штатов Америки и аккумулированного Запада. Можно ли чем-либо противостоять этому сценарию? Можно. В противовес этим революционным вызовам есть другие типы революции, и, соответственно, они направлены на восстановление всех этих скрепок, потенциалов. Разрушению религиозных институтов противостоит политика рецентрализации религии. Разные термины здесь использовались, как фундаментальная революция, как консервативная революция (он не вполне удачен, но, тем не менее, именно речь шла о восстановлении религиозной компоненты и теократической модели жизни). Исламская революция в Иране, революция Мэйдзи, отчасти, в Японии – в этом русле. Второй тип революции.

Чем можно противостоять демонтажу народа? Отчасти этот тип противостояния выражала социалистическая революция.

Под социалистической вывеской, по сути дела, реализовывалась идея сборки народов, восстановления социальных скреп, социальных институтов. Наконец, ликвидации института национально-идентичного государства противостоит антиколониальная национально-освободительная революция. И по сути дела, сейчас Россия стоит на такой развилке, мы в предреволюционной, действительно, ситуации. Но какая революция произойдет? В чем будет дальнейшая траектория? Либо революция по уничтожению окончательно национально-идентичного государства, а в перспективе гибель России как цивилизационной системы, либо, наоборот, это вектор национально-освободительной, антиколониальной революции – выбор таков, выбор революционный. Отсидеться, выражая принцип «само собой рассосется», не пройдет. И Россия находится сейчас именно на этой революционной развилке.

Степан Сулакшин: Вот очень важный, актуальный момент Вардан Эрнестович затронул – действительно, революция как некая приближающаяся реальность в России. Я бы одну только мысль попытался добавить. Мы ведь чего ждем и надеемся на что? А кто-то боится чего? Вот приближающегося в России. Ну, очевидно, мы надеемся на то, что властные парадигмы и политика в стране от монетаризма сменятся на экономическую политику стимулирования развития, инвестирования, строительства жилья, строительства инфраструктуры и так далее, а не недавней стерилизации средств или текущего… Как выразился руководитель, на кризисе они заработали. При банкротящихся заводах, при растущей безработице, при разрушении инфраструктуры и так далее. Мы рассчитываем, надеемся на то, что перестанут, по сути дела, оказывать преференции сырьевому комплексу, но будут, наоборот, наказывать за низкий передел, за низкую эффективность, а поддерживать, действительно, наукоемкие, современные, высокоэффективные, высокопередельные, инновационные отрасли промышленности, структурная реформа, наконец, начнется.

Мы надеемся на то, что поддержка развития регионов будет осуществляться по существу интересов страны, а не по существу интересов лоббистской группочки, группировочки или просто отдельного депутата, который входит там в какой-то очередной совет «Единой России» или еще что-то вроде этого. И соответственно, те, кто сейчас наживается на бедах страны, те, кто продолжает десятки миллиардов долларов вывозить из страны, они боятся, что произойдет революционное изменение в российской государственной политике, и вот эта ситуация изменится. Итак, революционные изменения во властной политике. А каков механизм? Вот профессор Багдасарян сказал: «Революция – это, действительно, механизм властной смены». Но ведь смена политики может произойти в результате народного бунта, и мы это видели, и на Украине не так давно видели, и очень не хотели бы, потому что это кровь, издержки, потери и разруха. Недавно это в Бишкеке происходило. Но это может происходить в результате верхушечного переворота – вот такой дворцовый переворот, и политику меняют на другую, такая инверсия возникает, революционные изменения в жизнь придут, это тоже как бы революционные изменения.

И наконец, самая, наверное, привлекающая внимание возможность – это самоинверсия правящей группировки.

Вот проснутся утром, услышат глас Божий, просветятся, просветлятся, прослезятся и скажут: «Долой монетаризм! Долой либерализм! Надо дать жить стране, надо, чтобы люди были уверены, рожали, развивались, чтобы инвестиции шли и так далее», – и меняют сами содержание своей властной политики, такая властная инверсия. И революционные изменения наступят. Вот это тоже вероятно для страны. И это, наверное, был бы самый желательный путь. Но я эту реплику взял только потому, чтобы показать, насколько непросты, насколько разветвлены вот эти смысловые коридоры, в которых мы сегодня разбираемся вот с нашими коллегами. Сергей Георгиевич Кара-Мурза, пожалуйста.

Сергей Кара-Мурза: Конечно, интересно было бы о сексуальной революции поговорить, но я думаю, это мы будем после социальной, в первый же выходной. Так вот, действительно, есть общее во всех революциях – это изменение. Это некоторый разрыв непрерывности, изменение глубокое и быстрое. Хотя различают реформы и революции, но это вещи, граница между которыми размыта. Есть реформы, которые хуже любой революции, катастрофичнее, глубже, непонятнее. А есть революции, которые проходят, вообще говоря, почти незаметно, если удается так ее организовать. Так вот, я думаю так, для упрощения определим, что революция – это глубокое изменение сразу всех основных систем жизнеустройства: это, прежде всего, политической системы, государства, его идеологии, изменение общественного строя, то есть жизнеустройство людей, хозяйство, социальные структуры, изменение культуры и изменение того вектора развития, который до этого, значит, наблюдался у нас в стране, в народе. Я говорю, даже если растянуть во времени это, то это называют реформой.

По движущим силам, по, как говорится, социальной базе, по целям и технологиям революции различаются очень сильно. То есть всякая крупная революция – это такое уникальное явление, и мы только для каких-то целей анализа группируем их, скажем, буржуазно-демократические или, там, социалистические. Английская революция буржуазная очень была непохожа на французскую, социалистическая в России и в Китае тоже очень разные. Действительно, наше образование очень сильно заузило, заузило весь спектр революций и нас, так сказать, не научило проводить такой хотя бы самостоятельный сравнительный анализ. Вот взглянуть на картины, эти великие картины, разных, революций и увидеть их общее и различное, специфическое. Тогда вот мы бы в русской революции очень много поняли, если бы ее встроили в контекст, вообще, ну, всех мировых революций, или больших революций, которые мы к тому времени знали. А получилось так, что, во-первых, мы революцию на языке классового подхода описывали, хотя это никогда недостаточно ни в какой революции.

Революция – это всегда явление цивилизационное, это огромный, это сдвиг всех сторон жизни.

И конечно, в революциях участвуют всегда нации даже, или так, народы. В разных вариантах, они расходятся, сходятся, группы сталкиваются, мирятся. Это пришло из истмата, такое классовое видение, и всегда считалось, что революции, они ведут к смене формаций экономических. Но вот правильно указали, что национально-освободительные революции не всегда связаны именно с формацией. Они связаны еще и с национальным самосознанием и интересами и идеалами определенных культур, то есть они связаны с культурами. Вот из-за того что так довлел классовый взгляд и формационный взгляд на революции, мы плохо очень поняли и русскую революцию. Мы даже плохо понимали, почему столкнулись две революции в гражданской войне, ведь была Февральская революция. Каковы были ее цели? Каковы социальные движущие силы? А за ней прошла революция Октябрьская, которую те революционеры считали контрреволюционным переворотом, и во многих отношениях это было правильно. Октябрьская революция была отрицанием февральской. И они, уже именно они, а не какая там не монархистская, столкнулись в гражданской войне, почему, потому что Октябрьская революция уже была, прежде всего, цивилизационной.

Это вот российская цивилизация в разных ее, как говорится, слоях и представлениях, да, не могла смириться с революцией, ну, либералов-западников, которые именно покушались на все основные устои длительного нашего развития России. Вот этого мы не рассмотрели. Это, кстати, уже явно кризис советского строя очень сильно. А уже после этого были очень важные революции, которые для нас сегодня важны потому, что из всех них что-то берется, из каждой новой революции берется, если умелые революционеры, да, они обязательно берут опыт всех предыдущих. Так вот после русской революции, скажем, Великая китайская революция, из которой вырос современный Китай. Кто ее у нас, вообще, когда-нибудь преподавал или учил?

Ненасильственная революция Ганди, которая позволила Индии освободиться без войны – это высочайшее, так сказать, достижение культуры.

Иранская революция, организованная, так сказать, клиром мусульманским, церковью. Потом ненасильственная «бархатная» революция в конце 1980-х годов, в которой разрушили лагерь социализма. И последнее, вот последние достижения теории и технологии революции – это «оранжевые» революции, которые мы видим сейчас. Все это революции, потому что все они кардинально изменили вектор развития стран, жизнеустройство, культуру, самосознание, идеологию. Ну, пожалуй, для нас, конечно, вот эта революция августовская 1991 года важна, но ведь мы ведь ее тоже не изучили по-настоящему. Мы разве видели ее созревание, вызревание в среде вот нашей советской интеллигенции, в среде управленческого аппарата и в среде преступного мира? Это очень сложная система у нас была. А готовилась-то она ведь все-таки, понимаете, ну, 30 лет как минимум. В 1960-е годы в начале уже ее идеи, так сказать, интенсивно обсуждались. Вот, то есть конечно, для нас надо было бы изучать ее и «оранжевую» революцию как последние достижения этой технологии, но в них вот имеется, – ну, возьмем нашу 1991 года, – там уже была теория революции совершенно уже постмарксистской, разработанная Грамши – молекулярная агрессия в сознании.

И ни к классовому чутью не обращаются, ни к бедствиям. Молекулярная агрессия – капают, капают на мозги, и люди начинают, как говорится, ну, если не аплодировать, то, по крайней мере, апатично смотреть на действия революционеров. Были сюда включены достижения, так сказать, или, может быть, прозрения постмодерна уже, то есть новые представления о человеке и способах воздействия на его сознание. Очень много дало изучение революции студентов в Париже в 1968 году – «Красный май». Это совершенно необычно. Вот наша культура, основанная на традиционной русской культуре, на религии, на православии и на просвещении, она не… наше сознание не подготовлено к тому, чтобы это вот понять без того, чтобы этим специально заниматься. Но во всех революциях, я думаю, что всем революциям предшествует более или менее длительный период такой культурной подготовки, которая называется подрыв легитимности данной власти. Вот это необходимо. И вот, понимаете, это необходимо знать и государству, которое обороняется против этих воздействий, подрывающих его авторитет в обществе. Это надо изучать и той оппозиции, которая собирается эту власть заменить или свергнуть даже. Но у нас получается так, что мы, конечно – вот опять система образования и нынешнее обществоведение – нам не объяснили теоретические представления и созданные к настоящему времени технологии укрепления и подрыва легитимности государства.

И поэтому те, кто этим владеет, так сказать, они, в основном, за пределами России, они, так сказать, курируют, они ведут, они управляют и государством, которое обороняется, да, от этого, и оппозицией, которая свергает. И получается, что мы перестаем быть историческим субъектом, так сказать, судьбы собственного государства. Что касается того, как говорится, движемся мы к революции или нет, я бы сказал так скептически, знаете. Не состояние общества важно для революции, не то, что говорил, там, Токвиль или Плеханов, важно восприятие и осмысление этого состояния самим обществом. Вот понимаете, вот можно терпеть, в Индии могли веками терпеть бесправие и очень, так сказать, голод, бедность массовую, но пока им не объяснили, что это такое, да, как это оскорбительно для индийской культуры и нации, и как это можно без катастрофы, так сказать, преодолеть, и не было революционного движения. Так вот это осмысление этого состояния и выработка такой картины мира, представления о жизни, да – все-таки это не дело индивидов, это только когда есть постоянный внутренний диалог в какой-то общности, то есть и субъектом вот этого процесса интеллектуального и духовного, и организационного, да, является общность.

А у нас как раз, вот в чем совершенство революции антисоветской – в том, что она сразу начала общности разрушать.

И эти вот, так сказать, революционеры сумели примерно за 10 лет привести состояние вот российского общества в состояние полной недееспособности, все рассыпано. И у нас нет людей, которые могли бы описать, ну так, люди-то есть отдельные, россыпью, но они не собраны в такую систему, которая могла бы генерировать вот эту картину мира, для того чтобы она людям объяснила и состояние, и те угрозы, которые из него вытекают для целого, для всех нас, да, на основании чего и можно было бы вырабатывать проект революции. Все средства есть, для того чтобы эта революция была не только ненасильственной, но, в принципе-то, вот если мы бы собрались хорошо, то она была бы вообще незаметна, то есть произошло бы это быстрое переформатирование доктрины и организации государства, власти и общества самого, и мы бы быстро перешли в новое состояние, как мы, в принципе, это видели и в Беларуси, ну, за вторую половину 1990-х годов, необъяснимым образом без того, чтобы, там, ловить или расстреливать буржуев, да, без того, чтобы, как сказать, жандармы каждый город захватывали. Нет, это произошло, можно сказать, только благодаря постепенным изменениям духовной сферы основной массы общества. Вот к этому надо, к такой революции, конечно, нам надо готовиться.

Степан Сулакшин: Спасибо, Сергей Георгиевич. Вот, коллеги, вы видите, насколько серьезные и глубокие стороны открываются. Некоторые постулаты мне бы хотелось чуть-чуть акцентировать. Ну, вот в частности, Сергей Георгиевич сказал о том, что революция – это всегда масштабное, глобальное изменение в самых корнях, основаниях. Она, как говорится, всех коснется. Но ведь глобальные изменения не возникают, что называется, с утра в 8:30-8:35. Они готовятся, они вызревают. Вот в любой молодой семье иногда бывает, не иногда, а как правило, бывает революция – рождается новый человечек, вся жизнь меняется у молодых родителей. Но он же перед этим девять месяцев стучался в жизнь, он подрастал, он готовился, вызревала эта своеобразная революция. И вот законы революционной изменчивости, они, действительно, фундаментальны. В философии всем довольно известен закон о переходе количества в качество. Вот накапливаются, накапливаются какие-то обстоятельства нашей жизни, потом раз – возникает вот эта нестационарность, называемая революцией, и получается новое качество в системе. Революция – это настолько масштабное событие в жизни обществ, государств, народов и людей, что не только один этот закон философии касается этого явления. Есть и такой закон неписаный, но хорошо вам, в общем, известный.

Как говорят, готовят революции романтики, совершают герои, а плодами пользуются мародеры. Вот она, недавняя революция 1991 года.

Еще на памяти романтики, сам к ним относился. Сам на эти баррикады залезал, хотя спустя 20 лет очень многое в мозгах, конечно, просветлело. Хорошо видны мародеры, которые пользуются плодами этой революции. Видны революционные чудачества, когда, скажем, как черти из табакерки, появляются невесть какие кадры, от которых зависит все. Это революционная тематика. Постреволюционная тематика тоже имеет место. И вот видите, что, говорим, быть может, о каких-то теоретических, академических вещах, но они совершенно связаны с нашей жизнью. А если, действительно, прогнозы верны, то все эти вопросы и о романтиках, и о героях, и, главное, о мародерах, они возникнут вновь в нашей жизни. Так нам, наверное, надо быть готовым к этому. Поэтому очень важные вопросы: что предшествует революции, как ее можно предчувствовать, предвосхищать, может быть, предотвращать, потому что Сергей Георгиевич, конечно, прав, никому не нужны издержки, никому не нужна ломка, лучше бы их не замечать, эти качественные изменения в лучшую сторону в жизни государства, народа или общества. Что предшествует, как она формируется, по какому закону развития – это тоже очень важные вопросы. Владимир Николаевич Лексин, пожалуйста.

Владимир Лексин: Наша тема сегодня, как всегда – это обретение смысла, и революция, наверное, как ничто другое, потворствует многообразию представлений об этом предмете. Здесь называлось очень много уже определений вот этой вот революции. Могу только добавить к этому, что были очень известные, крупные революции в науке, которые так назывались, и никто не оспаривал, что это, действительно, революция; революции в моде, культурные революции – их очень много. И революции не всегда называются революциями. Иосиф Виссарионович Сталин в течение 15 лет упорно называл Октябрьскую революцию Октябрьским переворотом. Это вот все так. Это, действительно, очень-очень много есть определений этого слова. И я даже скажу так, что я редко слышал об импорте революции, но про экспорт революции говорили очень много и в мое время, когда я еще учился, и говорят до сих пор. Экспорт революции – это, кстати, очень любопытное явление, которое может быть темой вообще отдельного какого-то обсуждения, как революция в страну приходит из другой страны или из другого совсем там центра какого-то.

Уже говорилось, что любая революция – это перерыв постепенности, это быстрая и резкая, там, перемена всего, но я бы сказал, что это самая серьезная перемена будущего. Причем все революции продолжаются даже тогда, когда слово «революция» не используется даже. И американские исследователи до сих пор пишут, что они продолжают пока что еще питаться плодами революции американской, и что вот все это питание их как раз и подвязает их вот ко всем изменениям в политике, внутренней политике, внешней политике и так далее. Еще раз, это долгоживущее явление. Революция не заканчивается тогда, когда она завершилась. Революция продолжается очень долго. По-моему, Вардан Эрнестович говорил, что революция – это слово новое, оно с XIV века где-то появилось. Это, действительно, было коловращение вокруг оси. И самая известная работа Коперника 1543 года была о вращении небесных тел, о которой мы все в школе еще, там, знали и учили это дело, она ведь и называлась «De Revolutionibus Orbium Coelestium», то есть это революционное движение вот всего, да, это действительно вращение, коловращение революционных вещей. И вспомним шестидесятников. Я-то помню, что это такое было, и мои коллеги, наверное, это помнят. Они же все говорили: «Революция продолжается».

«Революция продолжается» – это был один из самых главных лозунгов нашей вот такой культурной шестидесятнической всей этой вот группы людей.

Причем в революции в любой очень силен, конечно, психологический импульс. Здесь уже тоже говорили о Питириме Сорокине. Он, вообще, более грубо выразился по этому поводу. Он сказал, что «революция есть форма отклоняющегося поведения людей, это рефлексия врожденных рефлексов». И сейчас существует так называемая психологическая теория революции – это Девис, Герр, и многие другие очень известные психологи всерьез рассуждают о том, что любой революции предшествует серьезнейшее психологическое изменение людей. Изменяется их поведение, изменяются их реакции на все, они становятся более способными воспринять любую, там, идею, как бы она губительна ни была и прочее, прочее. Вот это и Степан Степанович тоже, значит, говорил. И ничего удивительного нет, что любая революция – это праздник интеллигента. Не было после Октябрьской революции, я уже не говорю, после Февральской революции, не было после Октябрьской революции практически никого из наших известных писателей, художников, там, деятелей очень известных, которые ее не приветствовали бы. Эйфория и по поводу Февральской революции была огромная, про это говорят.

Но ведь и «Двенадцать» Блока, и Ремизов, уж люди совсем, казалось бы, далекие от того, чтобы радоваться революции, все приветствовали ее с радостью. Еще раз, вот употребляя такой студенческий сленг, можно было бы сказать, что все лучшие умы в определенное время свое просто тащатся от того, что революция дает им новую свободу, новый импульс дает, движение и так далее. К сожалению, это все очень ненадолго. И вот самое главное, о чем я хотел бы сказать – это слово, вернее, словосочетание «революционная ситуация». Что предшествует революции? Словосочетание «революционная ситуация» очень часто использовалось историками, политологами и так далее, причем выстроен был целый набор вот этих вот главных таких атрибутов революционной ситуации – это то, что «верхи не могут, низы не хотят», это массовое недовольство, это повышение политической активности масс и, главное, очень быстрая динамика – все нарастает, нарастает и нарастает. И в истории России было несколько таких революционных ситуаций. Одна из них была самой яркой – это 1859–1861 года, это были волнения времен Крымской войны, серьезнейшие волнения по всей России. Это была знаменитая киевская казатчина, поход крестьян в Таврию за волей был. Все это дело подогревалось Чернышевским и его людьми в «Современнике». Либералы жаждали свободы – это Самарин, Кошелев, Кавелин. Многие известнейшие люди  того времени вот просто накачивали ожиданиями революции вот всю эту среду. Не случилось. Не случилось революции после революционной ситуации конца 70-х – начала 80-х годов в России. Не случилось революции в Германии в 1923 году, когда все ожидали, что революция там совершится, значит, и так далее. И это все очень любопытные явления, потому что сама по себе революционная ситуация – наверное, самое главное, что может предшествовать, вообще, любой революции. Но важно вот что: революционная ситуация всегда предшествует революции, но не всегда вслед за ней революция происходит.

То есть революционная ситуация, с моей точки зрения, может быть опаснее любой революции, особенно если это долгая, периодически такая снова возобновляемая ситуация. Это очень опасная вещь.

Об этом почти никто не говорит, не рассуждает, но революционные ситуации могут раскачать любую страну не меньше, чем революция, которой за ними может не последовать. Назревает ли сейчас революционная ситуация в России? Произойдет ли она в России, революция как таковая? Думаю, что в ближайшее время в классическом виде революции такой быть не может. И если только ничего не изменится в нашей власти, – а что там может измениться? – если ничего не изменится в мироощущении людей и в их представлении о революционной самоорганизации, – да это вряд ли такое произойдет, вряд ли это может быть, – то в лучшем случае, может быть, или в худшем случае лет через 10 революционная ситуация на уровне обреченности всего может подтолкнуть страну к революции. Не дай Бог, если это произойдет, потому что, по всей вероятности, это может произойти в форме малорегулируемых бунтов и весьма неконсолидированных действий. Почему?

Дело в том, что, как ни печально говорить об этом, в любой революции народ – это статисты и массовка, которые потом могут участвовать в гражданских войнах, могут поддерживать или не поддерживать правительство, могут выходить на демонстрации на какое-то время, на баррикады и так далее, но это все-таки, это массовка. Революции давно уже делает очень небольшая группа людей. Любой круг людей, огромный, народа – нужен революционный режиссер. Вот пока его появления в России я тоже не вижу, его пока реально не существует. Поэтому я думаю, что революционная ситуация может назревать, она будет довольно печальной такой, а революция пока вряд ли, значит, может состояться. Спасибо.


Степан Сулакшин: Спасибо, Владимир Николаевич. Вот у меня иногда относительно сегодняшней ситуации, завтрашней, возникает даже такая перефразированная ваша формула: кто-то из верхов хочет, но не может, а вот низы могут, но пока не хотят. А вот когда захотят, то может показаться неслабым для всех, поэтому, конечно, стоит понимать ситуацию и стоит призывать тех, кто может принести перемены в нашу страну, нужные перемены, неизбежные перемены, но не в режиме очередной ломки. Вот видите, насколько, казалось бы, привычное понятие, категория и термин, ответственно за очень многие важные стороны жизни нашей страны, общества, да и каждого из вас, в вашей семье и личной жизни. Ну, и как всегда, завершая поход сегодняшний за очередным смыслом, несколько слов для подчеркивания, для высвечивания каких-то самых важных идей сегодняшнего разговора. Вардан Эрнестович?

Вардан Багдасарян: «Ничего», – было написано в дневнике Людовика XVI. Эту запись он сделал 14 июля 1789 года – в день взятия Бастилии. Людовик XVI ее элементарно не заметил, Великую французскую революцию начинавшуюся. Возникают соответствующие аналоги по отношению к современной ситуации и современной российской власти. Революция стучится в ворота Спасской башни, революция уже на пороге. Она уже, имею в виду беспорядки в Москве на Манежной площади, она уже начинается. Не замечать этого факта преступно, поскольку революция может, действительно, с одной стороны, мы надеемся на это, привести к позитивному обновлению, к прорыву, к усилению жизнеспособности государства, но революция может привести и к катастрофе – как правило, не только гибели элиты, но и гибели страны. Революция на пороге России.

Степан Сулакшин: Владимир Николаевич?

Владимир Лексин: Очень коротко скажу, напомнив старую студенческую нашу поговорку такую: «Перерождение Жанны д’Арк в жандарма особенно кошмарно». Об этом нужно помнить всем, кто раскручивает революционную ситуацию и кто приближает революцию, ничего не делая для того, чтобы она не приближалась.

Степан Сулакшин: Сергей Георгиевич?

Сергей Кара-Мурза: Ну, бывают ситуации, когда, перепробовав все способы спасения, люди вынуждены прибегать к способу катастрофическому, почти самоубийству – это революция. Если мы до такой ситуации дойдем, то, конечно, лучше, если к этой революции люди будут готовы и духовно, и морально, и организационно. Поэтому те, кто предвидят такую ситуацию, они должны понять, что без того, чтобы сначала все обдумать и сначала собрать общности, способные обратиться с разумной программой к людям, можно получить только бунт разрушительный, но не революцию. Вот этой работой, ну, самая такая, может быть, духовно, так сказать, страстная часть интеллигенции сейчас должна заниматься, а не бегать по улицам и не ругаться с милицией.

Степан Сулакшин: Мне тоже хочется высказать очень важные для меня мысли. Как вы видите, мы едины в главном: никто не хочет новых потрясений, испытаний, новых ломок нашей стране, но при этом все убеждены, что перемены неизбежны и необходимы. Та ситуация, та модель политического, экономического, социального устройства страны, которая в ней создана, навязана, инспирирована, протащена, она несовместима с успехом России. Это и в текущий момент, это и в ближайший, среднесрочный, не говоря уже о стратегической перспективе. Перемены неизбежны. Причем не только те, для кого Россия дорога, кто очень переживает за ее судьбу, это понятно, но и тем, кто хотел бы ее судьбу в истории прекратить. Они готовят свои революции, цвет этих революций – оранжевый. Мы видим очень высокопоставленных телевизионных героев, я не буду уточнять пока, кто они, вы сами догадываетесь и понимаете, что за степень высокоположенности этих героев, и что, на самом деле, за цели, которые они преследуют, может быть, даже этого не понимая, но совершенно явно преследуют.

Есть и те, кто готовы страну ввергнуть в бессмысленный и беспощадный, бросить туда ребятню, школьников, обзывая их националистами, фашистами, чем и кем угодно, и провозвестников таких технологий мы тоже наблюдаем сегодня. И конечно, самый теоретически желанный путь, теоретически возможный путь, он заключается в моем призыве. Эй, вы там, наверху! Почему бы вам не проснуться, не просветиться, не просветлиться, не прослезиться, не объявить головокружение от успехов и не поменять ту политику в стране, которая делается вашими руками? Вы это можете, а мы готовы вам помогать. Да весь народ будет вас на руках носить и вам помогать, если эта перемена нужная, долгожданная, жизнетворящая в стране вашими руками будет делаться. Да хоть завтра пойдем за вами, и голосовать будем, и помогать будем.

comments powered by HyperComments
1960
9078
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика