Рынок и рыночная экономика
Передача «Обретение смыслов»

Цикл передач "Обретение смыслов".

РЫНОЧНАЯ ЭКОНОМИКА


БАГДАСАРЯН: В общественном дискурсе часто за отсутствием других аргументов, как аргумент против вмешательства государства в экономику, говорят: «Это же против, это же противоречит рыночной экономике». Прямо-таки какой-то исторический выбор. «Мы же выбрали рыночную экономику!» Но кто и когда сделал этот выбор? В каком документе отражен этот выбор? Это остается под знаком вопроса. Но, по-видимому, действительно такой выбор существует, и выбор, в том числе и на уровне ценностных и теоретических ориентиров представителей высшей власти. Достаточно обратить внимание хотя бы на название диссертационных исследований лидеров российского государства. Диссертационное исследование примера: «Стратегическое планирование воспроизводства минерально-сырьевой базы регионов в условиях формирования рыночных отношений». Кто будет спорить, что действительно российская политика в этом отношении с ориентацией на развитие минерально-сырьевой базы в применении к рынку достигла значительных успехов? Вот диссертация президента, название такое: «Проблема реализации правосубъектности государственного предприятия».

В переводе с юридического на язык доступный, ставится вопрос о рассмотрении предприятия, как коммерческой организации в условиях регулируемого рынка. И в этом, указывается, видится научная новизна исследования, в том числе, как научная новизна преподносится разработка автором правового механизма ликвидации несостоятельных государственных предприятий. То есть выбор в пользу рыночной экономики – это выбор сознательный, выбор теоретический, и в этом направлении ориентировано мышление государственных лидеров сегодня. И вот хотелось бы с этой категорией рыночной экономики разобраться.

По моим представлениям рыночная экономика – это миф, это фантом.

Товарооборот, он существовал исторически всегда, в самых первых исторических сообществах, еще даже до того момента, когда Адам Смит фиксирует возникновение частной собственности, уже существовал межплеменной товарообмен. И по сути дела, вопрос был, апеллируемый к  обществу, а дальше и к государству, установление ограничителей этого товарообмена. В чем заключаются эти ограничители? Где можно торговать, чем можно торговать, кто может торговать, и далее вся история экономики была, по сути дела, вопросом об этих ограничителях. Эти ограничители могли быть в большей степени, могли быть в меньшей степени, абсолютно свободного рынка никогда нигде не существовало!

РОЛЬ ГОСУДАРСТВА В РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ

Общества с абсолютным отсутствием товарооборота тоже никогда нигде не существовало. То есть вопрос о рыночной экономике и о нерыночной экономике – это вопрос  надуманный, вопрос идеологизированный, и вопрос в действительности надо ставить какой? Вопрос об оптимуме, о сочетании, в чем должны проявляться эти ограничители? Причём вопрос об ограничителях не описывается каким-то мировым трендом, в большой степени это вопрос стран, вопрос культурный, но апеллируемый к Древней Греции. Классический пример: Афины и Спарта. Афины – минимум ограничителей свободной торговли афинской. Спарта – максимальные ограничители. В Спарте существовал такой культурный императив – видя, что спартанец торгует, это считалось очень зазорным, не престижным. Деньги были хрупкие, ломкие. Но показательные деньги все-таки были. То есть минимальный товарооборот в Спарте тоже существовал, и показательно, что Спарта одерживает верх над Афинами, то есть преимущество более рыночной в плане больших свобод по отношению к рынку государств и обществ не очевидно. Средние века смотрим. Были государства, средиземноморские фактории – Венеция, Генуя, где достаточно были свободные рыночные отношения.

Но были и другие государства другого типа в том же Средневековье. Была Средневековая Русь, где по Соборному уложению достаточно были жёсткие ограничивали, наложенные на развитие рынка, в частности ограничители на развитие свободы рыночных отношений в городах. С этим феноменом ярмарки связывались. Ярмарки, что это такое? Это не свобода (торгуй, где хочешь и как хочешь), а ограничения – в определенных местах, в определенное время. Наконец XX век, он тоже эти два вызова обозначил. С одной стороны, условной была названа экономика этих государств, как капиталистических, с другой – социалистических.

Но на самом деле абсолютно свободного рынка капиталистического и абсолютного отсутствия товарообмена не было.

Элементы и той и другой системы присутствовали в социалистических и капиталистических странах.  Вопрос заключался в степени, в оптимуме, который подходил в большей или меньшей степени для той или иной страны. Еще в 70-е годы было достаточно интересное исследование – Герт Хофстеде, голландский исследователь, исследование об индексе рыночности, как у разных народов культурная, интерментальная рыночность проявляется? Вывод был достаточно интересен: что индекс рыночности не зависит от степени развитости экономики.

Скажем, минимальный индекс рыночности, например, у японцев. У французов он значительно меньше, чем у англичан. То есть рынок, рыночность, сама по себе ориентация на рыночность – это еще не синонимичность экономическому успеху. Рынок не распространялся никогда на те сферы, которые были связанные со страстным началом. Возникает вопрос – а можно ли торговать в храме? А может ли вообще торговать человек с человеком? А можно ли осуществлять торговлю собой?  Это вопросы онтологические, сейчас на них экстраполируется модель рынка. Но когда такая модель рынка экстраполируется на человека и на нравственные аспекты бытия, происходит деградация и происходит разрушение человека. Откуда взялся этот концепт свободного рынка, рыночной экономики? Часто апеллируют к Адаму Смиту, но учение Адама Смита не понять без его философских и даже религиозных взглядов. Известно, что он четыре года читал свой курс. Он начинал с того, что  первый год читал свою теологию, затем он читал этику, потом юриспруденцию, и только потом политическую экономию, где он собственно и озвучивал идею свободного рынка. Так в чем были мировоззренческие взгляды Адама Смита?

Он был сторонник пантеистических взглядов – то, что Бог разлит в природе. То есть, почему свободный рынок, с точки зрения Адама Смита, он лучше регулируемых экономических отношений? Потому что Бог в природе! Человек никогда своим разумом не дойдет до замысла Божьего. Поэтому невидимая рука – это божественное провидение в интерпретации Адама Смита. Не все разделяют позиции пантеизма, мировоззренческие эти общие установки Адама Смита. Остался только выход – вот эта идея рыночной экономики взята в отрыве от всего смитовского мировоззрения. В дальнейшем это было хорошо известно уже в XVIII веке, что идея свободного рынка, она использовалась как средство колониальной эксплуатации.

Чтобы вскрыть экономику тех стран, которые проигрывали в экономическом отношении странам метрополий, подсовывался концепт свободного рынка, и в результате – вот она, это колониальная  экспансия через этот идеологический концепт осуществлялась.

В завершение хотелось бы две цитаты озвучить. Когда нас перед тем, как провозглашался этот концепт идеи свободного рынка, предупреждали многие видные мыслители, многие ученые, в том числе западные ученые, в том числе и лауреаты нобелевских премий – о том, что не надо, рынок, свободная рыночная экономика – это фантом, они не существуют. Две цитаты. Первая цитата – это Теодор Шанин. Обращаю внимание, что эти высказывания сделаны до нашего перехода, до распада СССР. Итак, Теодор Шанин: «Факты, – указывал он, – говорят о том, что Западная Европа, она ближе других западных стран к Советскому Союзу по исходной точке современного развития, руины 1945 года, и по цели – государство всеобщего благоденствия, плохой образец свободного рынка. В Англии, например, цены на молоко – отнюдь не результат свободной игры рыночных сил. Они устанавливаются правительством, комиссией европейских сообществ и национальными картелями. Строительство промышленных предприятий и жилых домов определяется у нас (или во Франции, Голландии и других странах) государственными законами и муниципальными решениями не в меньшей мере, нежели спросом и доходами строительных контор. Свободный рынок можно найти в учебниках, написанных монетаристами, в предвыборной программе консервативных партий, а в натуре он существует не в Европе, а лишь в Парагвае и Чили. Успехи и пределы нашего экономического развития в действительности определяются комбинацией различных экономических и социальных форм, средств и принципов их реализации. Именно свободное развитие комбинаций, то есть гибкость взаимосвязей, переход из одной формы в другую – вот что дает силу нашей экономической системе, а не якобы неограниченная свобода рынка или другие дедукции XIX века». Теодор Шанин – видная фигура в экономической мысли.

Лауреат Нобелевской премии Лоуренс Клейн: «Ни одна из систем не функционировала в полном соответствии со своей теоретической моделью. Каждая из основных экономических систем на практике действовала как смешанная. В большинстве стран, которые квалифицируются как капиталистические рыночные, существуют планирование и вкрапления социализма. Соответственно, в странах социалистического планирования присутствуют элементы рынка и частного предпринимательства. Обе системы в своем реальном воплощении являются несовершенными, и определение состояния, к которому они придут в итоге переходного периода, становится делом вкуса. Безусловно, что, в конечном счете, социалистические и рыночно-капиталистические элементы будут одновременно присутствовать в любой системе; конкретные же результаты еще предстоит определить». Вопреки всем этим советам, которые давала мировая экономическая мысль, выбор руководителей нашего государства был сделан в пользу этого фантома «свободной рыночной экономики».


СУЛАКШИН: Я бы еще обратил внимание, продолжив восстановление доброго имени Адама Смита, основоположника рыночной экономики, как это в учебниках утверждается, ведь если он говорил о свободе рыночных отношений, то только в рамках, как подчеркнул Вардан Эрнестович, некоторого нравственного ограничителя, тогда выражавшегося в божественных предустановлениях. Тогда религиозное было общество, и религиозные были хозяйствующие субъекты на этом рынке. Но ведь сейчас об этом забыли, нравственные предустановления выброшены.

Как Федор Михайлович Достоевский говорил: «Когда Бога нет, то все можно».

Так вот сейчас все можно в нашей России: просроченными продуктами питания вас кормить, потому что это выгодно, правительству убирать лицензирование вот этих самых «кормильцев» в кавычках, освобождая в силу вот такой упрощенно понимаемой свободы рынка свободу действия для тех, кому выгода дороже ваших жизней. Вот цена толкования, вот цена смысла, который мы с вами сейчас ищем. Но продолжаем. Профессор Сергей Георгиевич Кара-Мурза. Пожалуйста.

О РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ И РОЛИ ГОСУДАРСТВА В РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ

КАРА-МУРЗА: Во-первых, я бы не сказал, что рыночная экономика – это фантом. По-моему, мы его, этот фантом, ощущаем непрерывно, и мы и весь мир. Рыночная экономика – это, конечно, не просто товарообмен. Товарообмен, который действительно возник вместе с первыми признаками разделения труда, обеспечивал рынок совершенно другого типа, чем тот, который понимается под термином «рыночная экономика». Рыночная экономика возникла тогда, когда в товар были превращены три вещи, которые раньше были абсолютно запрещены к купле-продаже: это сами деньги, это труд (то есть свободный человек и его способность к труду) и земля. Вот это то, что не мог присвоить и продавать отдельный человек. И этот переворот, который произошел на небольшой части земного шара, в специфической очень культуре, был переворотом огромным не только в сознании, не только в культуре и в организации жизни, но и в религии. Он был тесно связан с протестантской Реформацией.

Переход этот стоил огромного числа человеческих жизней в Европе, в некоторых местностях Германии, Чехии, там до двух третей населения погибло. И возникла цивилизация, совершенно необычная, и общество необычное, и принципы жизнеустройства необычные и человек совсем другой, вот то, что мы называем Западом. Возникло всё то, что мы называем Западом. Запад – это очень сильная и очень важная экономика, без которой мы не можем сейчас современность представить себе. Но там действительно силой, которая скрепляет общество, является обмен, контракт купли-продажи, свободный от этических ценностей и выражаемый количественной мерой цены и прибыли. И, конечно, там с самого начала чувствовались угрозы того, что вот этот рынок, этот обмен станет всеобъемлющей метафорой общественной жизни, то есть рынок будет перетекать в общество. И эта угроза с самого начала понималась тем же Адамом Смитом. И говорилось, что самое главное – не допустить перетекания «рыночной экономики» в «рыночное общество». Вот общество не может быть рыночным, оно саморазрушается. А в России-то, в чем дело? В чём наша трагедия? В том, что у нас с самого начала занялись именно перетеканием  рынка в рыночное общество. Это был колоссальный провал в нашей культуре, в нашем мышлении.

Вообще Перестройка, реформа, они стоят на великих обманах.

Поразительно, как мы эти обманы приняли, но один из главных – это искажение смысл вот этого понятия «рынок», который нам представили как полезный инструмент, равноположенный плану. «Вот у нас план, он плохо учитывает наши вкусы, плохо, как говорится, регулирует производство пиджаков. Вот у нас будет рынок, и мы будем жить повеселее». Это совершенно ложно, и я уверен, что те, кто эту пропаганду вели, недобросовестно умолчали о главном смысле этого слова, как он понимается именно вот в философском плане. Конечно, как инструмент, рынок – очень полезная вещь, и без всякой «рыночной экономики» его осваивали. И я думаю, люди моего возраста прекрасно помнят рынки, и я еще ребенком на рынке был, и во время войны, и после войны. И много мы покупали и продавали, но не об этом была речь, и не в этом угроза. А угроза как раз заключается в том, что рынок – это саморазрушающаяся система, если его не ограничить. И как только в раннем капитализме он показал свое лицо, главной задачей западного общества было ограничение рынка. И там это удалось государству с опорой на общество, включая саму буржуазию. Потому что вот эта его свобода в определенных смыслах сразу показала, что общество превращается в общество самоубийственное, что наверх поднимаются люди худшие, и более того, люди с воровскими наклонностями, им верить нельзя.

Адам Смит предупреждал! Нельзя рыночным предпринимателям верить вообще, нельзя допускать их до того, чтобы они законы формулировали, потому что их цель – обмануть общество. Начиная еще с Гоббса, почему говорили, что государство  должно быть как Левиафан? Потому что только такое сильное государство могло обуздать этот рынок. И вот то, что Западу удалось обуздать рынок, это и позволило ему стать могучей цивилизацией.

У нас с самого начала рынок обуздал государство. И мы, вообще говоря, катимся, чахнем от этой ситуации.

Один из крупных тоже основателей политэкономии говорил: «Если бы не было Государства-Провидения, относительный социальный мир был бы сметен рыночной логикой абсолютно и незамедлительно». Вот это мы наблюдаем у нас под аплодисменты, понимаете, наших гуманитариев. В чем ещё был подлог этой реформы? В том, что этого рынка, который у нас стали строить, исходя из политических соображений, как Чубайс недавно признавался, только для того, чтобы сломать прежнее общество. Рынок стал именно тараном, который разрушает жизнеустройство, сложившееся за 300 последних лет примерно в России.

В 1990 году был один из крупнейших современных американских экономистов Джон Гэлбрейт. Вот он познакомился с доктриной этой  реформы, и вот он так сказал, и это напечатали даже у нас в газете: «Говорящие о возвращении к свободному рынку времен Смита неправы настолько, что их точка зрения может быть сочтена психическим отклонением клинического характера. Это то явление, которого у нас на Западе нет, которое мы не стали бы терпеть и которое не могло бы выжить».

Так вот то, что мы его терпим, это, конечно, вызывает глубокое уважение перед стойкостью русского характера, но в  то же время это уже переходит всякие границы. Это уже действительно напоминает психическое отклонение, более того, «волю к смерти», самоубийственное поведение нашего населения. Я скажу так: прагматическую сторону, то есть выгодно нам или невыгодно было принимать рыночную экономику, это отдельный вопрос, потому что этот вопрос вставал еще в начале XX века, когда русские либералы, которые тоже надеялись рыночную экономику в России построить, советовались с ведущими социологами и философами Запада. И вот Вебер сказал: «Уже поздно», то есть уже войти в рыночную экономику невозможно. Это, знаете, как жизнь – вот жизнь возникла, и вы уже не можете увидеть зарождение жизни, потому что жизнь, существующая там в пруду, в реке, в море, она сразу пожирает первые комочки новой зарождающейся жизни. И вы этот процесс наблюдать не можете.

Точно так же сейчас  не может никакая страна (типа России) раскрыться и войти в рыночную экономику – ее там сожрут.

Запад сожрет нас, как зародыш, какие-то комочки жизни. Он, кстати, уже в XIX веке разрушал везде, где мог, структуры местной национальной рыночной экономики, капитализма, скажем так, прямо. И в Египте, и в Индии. Это особая история. И в Турции, кстати. Теперь можно, только закрывшись от Запада, выстраивать свои рыночные структуры. Рынок разрушает такие вещи, как воспроизводство человека, потому что оно всегда только на нерыночной основе происходит. Женщина рождает ребенка, вынашивает  его, потом воспитывает на нерыночной основе. И невозможно заменить это куплей-продажей.

СУЛАКШИН: Материнским капиталом. Это как раз и суррогат российский в этом плане.

СОЦИАЛЬНАЯ РЫНОЧНАЯ ЭКОНОМИКА

КАРА-МУРЗА: И что получается? Что рынок подавляет всякий неоплаченный труд, потому что воспитывать ребенка – это огромный труд. Так вот до сих пор, вообще говоря, рынок укоренился, и то, очень ограничено, только на Западе, а человечество живет в основном-то не в рыночной экономике, а в натуральном хозяйстве, и прежде всего в домашнем хозяйстве. Включая и сам Запад. Там они не замахиваются на то, чтобы подавить вот это домашнее хозяйство. Так вот в совокупности неоплаченный труд в мире, производящий ценности в домашнем хозяйстве или даже для обмена (но не рыночной в этом смысле экономики), все это производство составляет в мире (по уровню местных зарплат) 16 триллионов долларов США. А в целом все мировое производство вместе с рыночным – 23 триллиона. То есть нерыночное хозяйство в мире составляет сейчас 70%. В России пытаются всю нашу жизнь перевести на рыночные основания. Это же просто  гибель!

Конечно, этого нет, и не будет, и государство, какое оно ни есть, оно чуть-чуть охраняет рынок, пытается обуздать – то в Кущевке где-то пытается кого-то прижать, предпринимателей, то еще где-то. Но, конечно, мы наблюдаем, что оно отступает перед рынком, и, прежде всего, поэтому он становится криминальным. Рынок не только подавляет неоплаченный труд. Смотрите, у нас сразу перестали детей рожать. Только объявили рыночную экономику, смотрите эти кривые, какие они. Но ведь на Западе то же самое происходит, Запад тоже не воспроизводится в человеческом потенциале. Наконец, рынок не оплачивает вред, который он производит. Рыночная экономика развитых рыночных стран, она весь вред, который производит, выбрасывает в мировое пространство, не выплачивая компенсации. Она всех нагружает, на все человечество, на каждого, кто даже и не пользуется рыночной экономикой, но она нагружает всех этим вредом. Это так называемая экстерналия, внешний эффект, экологический, например.

Вот  обложите производителя автомобилей экологическим налогом на тот парниковый эффект, который каждый автомобиль производит, и вы увидите, что рухнет вся отрасль.

Потому что, конечно, весь вред раскладывается на всех, кто эти автомобили не имеет, и не будет иметь. Но главное, конечно, это тот вред, который наносят рыночные отношения воспроизводству человека, это главное. И тоже рынок этого компенсировать не может. Поэтому человечество живо, пока оно оставляет рынку, этому инструменту определенные границы применения, определенные ниши, а все остальные сферы нашей жизни регулируются другими отношениями, не куплей продажей.


СУЛАКШИН: Спасибо, Сергей Георгиевич. Я вот поймал себя на мысли (наверное, и те, кто сейчас нас слушает, смотрит) о том, что складывается впечатление, что категорически четверка против рынка. Да вовсе и не против мы, и Сергей Георгиевич об этом сказал – все в меру и все к месту! А вот когда мера безгранична, а место всеобщее, то там выигрывают только те, кто все это придумывает и кто манипулирует этим. Вот на самом деле, какова наша позиция. Профессор Лексин Владимир Николаевич.


ЛЕКСИН: После того, как мои коллеги с такой энергией и так доказательно обрушились  на современный институт рынка, и все, что связано с ним, мне как экономисту, конечно, следовало бы сказать, что это все совсем не так, или только не так. Я хотел бы это сделать, но не уверен, что у меня это получится. Принято говорить, что рынок – это не базар, делайте различие между ними. Я вспоминаю, что такое базар, когда это был базар в свое время, и думаю, что это была одна из самых нормальных, наверное, форм рыночных отношений, когда за товар давали деньги, за эти деньги снова производили товар, и были определенные отношения по марксовской формуле «товар-деньги-товар». Но все меняется сейчас, и рынок у нас, к сожалению, с моей точки зрения, не базар в его классическом старом таком смысле, а это некое, совершенно иное такое образование, в котором есть пара совершенно удивительных вещей.

Во-первых, это то, что сейчас называется рынком. Это не столько фантом, сколько виртуальное такое образование, поскольку на мировом рынке около 90% – товаром являются не товары, а деньги. И на финансовом мировом рынке в основном покупают и продают деньги, как таковые. Если это рынок, то это весьма своеобразный рынок. Наш рынок экономический все более становится рынком финансовым. И это его вот первое такое отличие.

Я не думаю, что рынок столь не ограничен чем-то, как об этом проповедуют, и  к чему нас всех призывают.

На самом деле мировые рыночные отношения регулируются необычайно жестко. Я только две таких структуры назову – это ВТО, всем известное, которое устанавливает правила торговли, норму торговли, то, что можно, и что нельзя в стране производить, и как облагать в каждой стране, кто присоединится к  ВТО. И вторая структура – это ОПЕК, мощная картель международная, которая практически регулирует объемы выпуска нефти для того, чтобы цена на эту нефть не была бы более низкой. Регулирование это рынка или нет? Конечно, регулирование! Но регулирование в том случае, если оно обеспечивает интересы транснациональных компаний самых сильных государств, самых мощных игроков на мировом рынке. И самое, наверное, неприятное в рынке, и об этом мои коллеги уже говорили, и даже не столько в рынке, а в его современном изводе, (40:49) это то, что рынок перешел в систему всех общественных отношений в стране. Вспомним, что совсем недавно говорили советники первых лиц нашего государства: «Главная задача в России – сформировать современного потребителя, сформировать хорошего потребителя». И не того, кто производит товар, не того, кто реально может что-то предложить для рыночного обмена, нет, потребителя!

Это задача рынка, ставшего из средства обмена существом нашей жизни. И это на самом деле так. На Западе, по крайней мере, около 40% свободного времени женщины, да и мужчины, проводят за занятием, которое сейчас называется шопингом, то есть самой обыкновенной торговлей или высматриванием, что можно купить, каким образом купить и так далее. Это очень серьезная такая вещь. Самое-самое неприятное – это то, что можно назвать коммерциализацией, коммерциализацией всего. Рыночные отношения в сфере искусства. Какой самый хороший фильм? Это фильм с самым большим бюджетом, это фильм, на который пришло больше всего зрителей, и за который заплатили больше всего денег. Какая книга самая хорошая? Это книга, за которую больше всего заплатили люди. И по программе «Культура» вы очень часто можете услышать наших ведущих, постоянных ведущих, людей, которые отвечают за сферу культуры, они говорят, что книга – это текст, который надо выгодно продать. Бестселлер – это книга, которая лучше всего продается. Все это дело перетекло и в сферу образования. Мы знаем, что такое платные услуги образования, коммерциализация образования, коммерциализация здравоохранения, которая только будет усиливаться, несмотря ни на какие обещания того, что будут государственное, муниципальное и прочее здравоохранение действовать.

Коммерциализируются и все отношения в науке: все известные мне люди, работающие, по крайней мере, в близких мне сферах науки, живут только на то, что им дает участие в коммерческих структурах, почти не связанных с их профессиональной деятельностью.

ОСОБЕННОСТИ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ В РОССИИ

«Рынок труда», появилось выражение. Рынок труда. На рынке труда все. Но мы забываем о том, что возродилась и новая работорговля, весьма удивительная такая. Нам показывают и в художественных фильмах, как это все делает в реальной жизни. Потом, как женщины продают новорожденных детей, и за это особо никого не осуждают. Вот недавно три года условно дали женщине за то, что она просто продала своего маленького ребеночка. Три года условно за то, что продала собственного ребенка! Я уже не говорю о рынке торговли органами человеческими, и так далее. Все продается и все имеет свою рыночную цену. И мы знаем, какова сейчас цена смерти в России. Это два миллиона рублей, которые решили заплатить вот тем людям, которые погибли сейчас в Домодедово. Это абсолютно рыночные расчеты. Это есть особые методики определения того, сколько стоит наша человеческая жизнь. Хотя там мог погибнуть человек, который бы сотворил, Бог знает, какие блага для человечества, для своей семьи и так далее. Два миллиона рублей – красная цена, всем одинаковая. Это и есть то, что можно назвать рынком. И я хотел бы, следуя примеру своих коллег, несколько цитат привести по весьма любопытной такой сфере коммерциализации, реальной сфере, связанной с тем, что рыночные отношения стали рыночной идеологией. Вот это вот пока словосочетание не употреблялось, но оно мне кажется очень существенным таким. «Рыночная идеология», на примере покажу, что это такое.

Семья на рынке брачных услуг. В середине прошлого века была очень известная женщина, феминистка, супруга (если можно это так называть) известнейшего философа Сартра, и сама известный философ Симона де Бовуар, которая написала книгу, и вот это был самый настоящий бестселлер, он назывался «Второй пол». И она там еще до той поры, пока стали говорить о рынке брачных услуг, говорила: «Из-за неустойчивости современной жизни обязанности молодого человека, связанные с его вступлением в брак, стали чрезвычайно тяжелыми, а выгоды значительно уменьшились, ведь он легко может заработать себе на жизнь и без труда удовлетворить свои сексуальные потребности. Конечно, вступая в брак, он получит определенные жизненные удобства, потому что дома питаться дешевле, чем в ресторане и нет необходимости ходить в публичный дом». Казалось бы, бредятина невероятная, да еще к тому же шестидесятилетней давности. Но ничего подобного! Один из недавних лауреатов Нобелевской премии Гари Беккер написал удивительную совершенно книгу об экономическом поведении человека. Собственно поэтому он и получил Нобелевскую премию. И там есть целый раздел такой о рынке брачных услуг тоже с весьма и весьма любопытными такими вещами.

Во-первых, это не только для читателей, но это изучается в ВУЗах, это преподается в школах, это транслируется по радио, это стало нормой общественной морали. Доказывается, что существует модель брачного мира, на котором есть пространство потенциальных партнеров, мужчин, с одной стороны, и женщин, с другой, между которыми должно установиться соответствие, то есть брак. Соответствие на чем и в чем? На этом пространстве должен произойти рыночный поиск контрагентов, то есть будущих супругов. Каким образом происходит оценка этого дела? С высокой такой экономической трибуны Нобелевский лауреат вполне серьезно, потому что на самом деле, как ни странно, в западном мире это уже дано все существует, и, к сожалению, сейчас начинает существовать и у нас. «Это возраст и образование, это статус занятости, это его заработная плата, наконец, носит ли он или она очки или  нет, и так далее, и так далее». И вот если это все как-то соответствует чему-то, то тогда заключается то, что называется сейчас брачным контрактом с определенными обязательствами, с определенными имущественными и финансовыми отношениями друг к другу.

И опять же цитирую. Это уже цитаты из ученого труда моих же ученых коллег из Высшей школы экономики. Внимательно послушайте только, это вот рынок в своем (даже не знаю, в каком) в самом высшем выражении! «Когда люди вступают в брак, значение их общей функции полезности должно быть выше, чем сумма индивидуальной функции полезности употребляемых благ. Что же это за блага такие? Что люди приобретают в браке? Детей, радость общения и экономические преимущества. Люди получают выигрыш от брака также потому, что время, затраченное мужем и женой на производство благ, на детей и на любовь, не взаимозаменяемое. Это касается разделения труда между домом и рынком и так далее.

И вывод: чем выше разница между издержками и выгодой, тем больше чистая выгода от брака».

Это учат мои студенты в Высшей школе экономики, это учат дети сейчас во всех университетах мира. Это труды Нобелевского лауреата и тех людей, которые описывают последствия всего этого дела. Это один лишь пример коммерциализации отношений в очень такой интимной сфере. Но если взять сейчас наш российский последний Семейный Кодекс, Семейный Кодекс Российской Федерации, то больше 90% норм этого Кодекса – это нормы, регулирующие имущественные и финансовые отношения между супругами, их детьми и родственниками. Это коммерциализация семейных отношений на уровне права. И это пример один такой приведен, их можно сейчас привести практически по всем сферам общественной жизни. Еще раз повторю, и, по-моему, кто-то уже об этом говорил: рыночные отношения – это одна из величайших ценностей, выстраданных людьми в ходе разделения труда, в ходе разных условий жизни. Но эти отношения должны были выступать неким эквивалентом между тем, что люди затратили, или то, что они произвели, и тем, что они за это получили. Теперешние рыночные отношения, конечно, не такие, но и с этим можно было бы смириться, если бы только рынок не вступил во все сферы нашей жизни без исключения. Коммерциализация нашей жизни – это, наверное, самое неприятное, о чем можно говорить. Спасибо.

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ

СУЛАКШИН: Спасибо, Владимир Николаевич. И вот опять, не успели оглянуться, а время уже на исходе, но как всегда – наши короткие выводы, реакции на самих себя. По 30-40 секунд, пожалуйста, Сергей Георгиевич.


КАРА-МУРЗА: Я думаю, то сейчас нам надо потребовать и организоваться для того, чтобы провести общенациональные дебаты по поводу типа структуры ограничения той рыночной экономики, которую собираются строить, так сказать, реформаторы. До сих пор люди просто не знали, что, к чему их готовят, в какую ловушку их загоняют.

СУЛАКШИН: Я бы еще уточнил, что совершенно естественно, искренне хотели бы на эти дебаты пригласить выдающихся ученых, организаторов, таких, как ректора Высшей школы экономики Ярослава Ивановича Кузьминова или ректора Академии народного хозяйства и Российской академии госслужбы (они слились) Владимира Александровича Мау. Да и вообще было бы правильно пригласить и Дмитрия Анатольевича Медведева и Владимира Владимировича Путина, и с ними попытаться выяснить и обрести вот те смыслы, которые мы ищем. Мне кажется, это было бы стране полезно. Вардан Эрнестович, пожалуйста, ваше резюме.


БАГДАСАРЯН: Попутаны цели и средства. Рынок – это есть средства, это есть инструмент. И когда он выдается за цель, то тогда происходит деградация человека.

СУЛАКШИН: Владимир Николаевич Лексин.


ЛЕКСИН: Лучше, наверное, не скажешь, чем сказал Вардан Эрнестович. Скажу только одно – что коммерциализация жизни не должна стать доминирующей, прежде всего, в умах, в образе поведения нашей молодежи. Это самая уязвимая сейчас часть нашего общества, и от того, как она будет представлять, что такое рынок, какие выгоды он дает, и какие неприятности он может  принести, если подчинить свою жизнь только лишь одной коммерции, об этом нужно очень хорошо и им как-то рассказывать, и они должны это понять. Молодежь, будьте бдительны, наступает диктат рынка.

СУЛАКШИН: Три очень коротких мысли, как сегодня принято, три в одном. Рынок – это двигатель прогресса. Конкуренция порождает инициативу, конкуренция заставляет заниматься инновацией, конкуренция заставляет снижать издержки, чтобы что? Чтобы повышать норму прибыли. Но кроме конкуренции есть еще кооперация, не соревнование, а сложение интересов, интегрирование, укрупнение предприятий, те самые крупнейшие государственные корпорации! Ни один малый бизнес, который конкурирует, не порождает новую технологию, новое знание, новое ноу-хау, которое движет прогрессом. Для этого нужны большие деньги, доступные только крупным корпорациям и государству! Поэтому прогресс может быть сугубо в технократическом, экономическом смысле слова. Не только на путях рынка. Вторая мысль: все хорошо в меру  к месту. Это касается и конкуренции рынка.  

И последняя мысль – если только рынок, рынок с утра до вечера, с вечера до утра на всех каналах телевидения, во всех устах государственных и политических лидеров и руководителей страны, то это в истории уже было!

И мы помним, что по этому поводу человек в своей истории и не только человек, а еще Бог, Сын сказали: «Менялы, изыдите из храма!» В храме есть другие ценности, не только коммерческая выгода. Не только прибыль и не только доллар или рубль, как мерило всего. Так вот, если нам с вами нужен храм с ценностями, которые присущи храму, а не торговой площадке, то неизбежно нам с вами нужно прийти к мысли, что российские менялы из российского храма должны быть удалены. А я усилю эту мысль! Они неизбежно будут удалены! Спасибо вам за внимание.

comments powered by HyperComments
858
3018
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика