Застой
Передача «Обретение смыслов»

Цикл передач "Обретение смыслов"

Степан Сулакшин: Добрый день, уважаемые друзья, коллеги, должен прежде всего от нашего имени принести вам извинение за долгое расставание, но оно имеет и позитивную сторону, потому что вот нам стало без вас не очень весело, мы соскучились. Надеюсь, что и те сигналы, которые мы получали из регионов с недоуменным вопросом, а куда делись три умника, которые сами с собой и вместе с вами пытаются обретать смыслы, никуда мы не делись – был период перенастройки, он завершается, и мы рассчитываем, что, начиная с сегодняшней передачи, как всегда, еженедельно будем вместе с вами обретать смыслы. На сегодня мы предлагаем вынести термин, знакомый многим примерно по 25-30-летней давности истории нашей страны, но который уже стучится в нашу современную жизнь и все чаще появляется в политическом словаре. Этот термин не только публицистический, не только политический, он гораздо более серьезный, что мы сегодня и попробуем вам показать. Итак, термин «застой». Как всегда, начинаем по алфавиту. Профессор Багдасарян Вардан Эрнестович. Пожалуйста.

Вардан Багдасарян: «Застой» – это термин генезиса, это идеологическое клише, употребил впервые Горбачев на 27-м съезде. И это употребление было связано с попыткой дезавуирования советского опыта, с попыткой дезавуирования брежневского периода, что охарактеризовать этот период вот категорией «застой». Это притом, что Советский Союз в тот самый период показывал одни из самых высоких среди мировых экономик темпы экономического роста; это притом, что советская экономика была второй по объемам среди экономик мира. И если мы посмотрим по показателям и сравним те показатели, которые были у Соединенных Штатов Америки, Советский Союз догонял США. Тем не менее это было названо «застоем». Цитату приведу, цитату авторитетного человека, бывшего руководителя Госплана Байбакова. «Застой – я это явление не припомню. Несомненно, было замедление темпов роста, но чтоб промышленность, сельское хозяйство топтались на месте, это не так. Кому-то, видимо, понравилось слово «застой», и пропагандистский аппарат постарался обыграть его на все лады. Но разве можно назвать застойный период, когда за 20 лет – 1966–1985 год – национальный доход страны вырос в четыре раза, промышленное производство в пять раз, основные фонды в семь раз?

Несмотря на то что рост сельскохозяйственного производства увеличивался за этот период лишь в 1,7 раза, а реальные доходы населения росли примерно такими же темпами, что и производительность общественного труда, и возросли в 3,2 раза. Приблизительно в три раза увеличилось производство товаров народного потребления на душу населения.

Да, действительно, темпы экономического роста были ниже, чем в предыдущее пятилетие, но в сравнении с развитыми капиталистическими странами, кроме Японии, они были выше или равны». Так был ли «застой»? И мы обращаемся теперь к тем цифрам, к той статистике, которую демонстрирует современная Россия, и задаемся вопросом – когда и в какой период, собственно, был застой? А цифры таковы: если мы возьмем пять лет истекших, за пять лет, усредняя темпы роста и причем оперируя официальной статистикой, хотя к ней есть большие вопросы, среднегодовые темпы роста Российской Федерации за этот период, начиная с 2009 года, 1,2%. Это худший показатель среди всех крупных стран БРИКС. Для сравнения, в Индии за этот период, опять-таки усредненный показатель по годам 6,4%, в Китае 8,9%. Так возникает вопрос: когда, собственно, в какой период был застой? Когда Брежнев использовал понятие «застой», то, по сути дела, использовалось как эквивалент категории «стагнация» и почему это использование происходило? Дело в том, что эту теории стагнации очень сильно тогда разрабатывали американские экономисты, и рецептурой преодоления стагнации, как следовало из этих хрестоматийных работ американских авторов, было развитие конкуренции, снижение, в общем, доли государства, и так далее. Вводя категорию «застой», логическим был переход от введения этой категории «застой» и к рецептуре преодоления «застоя» – равно стагнации – через развитие вот сфер, связанных с частной собственностью, с конкуренцией, с разгосударствлением в целом. Конечно, сегодня условия, когда говорят о кризисе и используют при этом множество различных терминов и зачастую через запятую, и происходит значительная путаница,– и кризис, и депрессия, и рецессия, и «застой», и стагнация. Так что же, собственно, у нас? Еще одна цитата. Это цитата видного представителя такого либертарианского направления, и поэтому, в общем, как бы из стана противника – это Мюррей Ротбард, американский экономист.

Вот в отношении использования этих категорий: «В былые времена мы страдали от периодических экономических кризисов, внезапное начало которых называлось паникой, а затяжной период после паники назывался депрессией. Самой известной депрессией нового времени являлась, конечно же, та, что началась в 1929 году с типичной финансовой паникой, продолжалась вплоть до начала Второй мировой войны. После катастрофы 1929 года экономисты и политики решили, что это больше никогда не должно повториться. Чтобы успешно и без особых хлопот справиться с этой задачей, понадобилось всего лишь исключить из употребления само слово «депрессия». С того момента Америке больше не пришлось испытывать депрессий, ибо когда в 1937–1938 годах наступила очередная жестокая депрессия, экономисты попросту отказались использовать это жуткое название и ввели новое, более благозвучное понятие – «рецессия». С тех пор мы пережили уже немало рецессий, но при этом ни одной депрессии. Впрочем, довольно скоро слово «рецессия» тоже оказалось довольно резким для утонченных чувств американской публики. Судя по всему, последние репрессии у нас в 1957–1958 годах, с того же времени у нас случались спады или даже лучше замедление, а то и отклонение». Важное, как мне представляется, свидетельство о манипулировании понятиями. Вот и сегодня, ведь что такое застой? Ведь можно сказать «застой» и внести некий негативизм в использовании этих оценок, а можно сказать «стабильность», с которым выходили в качестве предвыборного лозунга и за который, собственно, и голосовали. Но стабильность ведь это оборотная сторона того же явления, как застой. И в целом, конечно, сейчас тут важен и философский аспект этой проблематики. Сейчас утвердилась в таком глобальном плане цивилизация роста: каждый год должен быть больше предыдущего.

Ведь прежде тысячелетия самовоспроизводились, цивилизации, экономические показатели были примерно одинаковые, здесь ставка на рост. Маркс в свое время это очень хорошо описал, введя вот эту цепочку, – деньги – товар, деньги штрих. То есть каждый новый год должен быть в экономическом плане, в плане изменения роста выше предыдущего. И если это не происходит, это, в общем, характеризуется в негативном отношении. Прибыль с каждым годом должна расти, потребление для населения должно с каждым годом расти. Но важно здесь вот что: что рост не синонимичен развитию, рост и развитие это не одно и то же. Ведь в значительной степени, мне представляется, это связано с утверждаемой особой антропологической моделью – человек-индивидуум. Индивидуум – это что такое?

Индивидуум – буквальный перевод слова «атом», индивидуум не меняется, меняется материальная среда вокруг этого индивидуума, возникает потребительская гонка.

Принципиально другой подход в отношении к этой философии как человек, как индивидуум, была другая, которая на Востоке сложилась, а в России это определяло человека через другую категорию, через категорию «преображение». То есть формируется новый человек, формируется «дважды рожденный», использовалась категория на Востоке – «новый человек». В брежневские годы, действительно, был застой, но застой не в экономическом плане, а застой это был фактически отказ от строительства нового человека, от той великой мечты сформирования преображенной личности. И еще раз, завершая, хочу все-таки подчеркнуть, что Эдуард Эбби в свое время сказал, что рост ради роста – это идеология раковой клетки, нужно развитие, а развитие невозможно без установления целей, ради чего, куда это развитие направлено. А цели невозможно установить без выдвижения идеологии. И круг, таким образом, замыкается.

Владимир Лексин: Я и продолжу вот то, что говорил Вардан Эрнестович, и, может быть, тут несколько другие, что ли, аспекты и смыслы этого слова и того, что за ним стоит, попробую обозначить. Ну, слово-то само давнее – «застой» – и пришло к нам из медицины: застой желчи, застой крови. То есть под застоем давным-давно, это еще со времен Пирогова, со времен Крымской войны все понимали, что это то, что ведет к постепенному в ряде случаев и к очень быстрому свертыванию всех жизненных функций любого организма. По отношению к тому, что было в Советском Союзе и то, что вот Горбачев назвал «застоем», я совершенно согласен с Варданом Эрнестовичем в оценке этого явления, это был первый плевок в сторону Советского Союза и модели социалистической экономики, которая тогда была. Это был первый мощный политический плевок в эту сторону, собственно, брызги от которого до сих пор долетают и до наших всяких политических арен. И к тому, что вот было сказано о том, что действительно в экономике, по крайней мере застоя не было, в образе жизни людей не было, и вот во все годы, которые принято считать годами застоя, шло строительство массового жилья. До 100 тысяч людей получали новые квартиры ежегодно бесплатно, это то, что сейчас совершенно даже представить себе невозможно. Но кроме всего прочего был еще один взлет – это был взлет невероятный культуры. Ведь в то самое время появились все великие шедевры российского кино, которые сейчас считаются одними из лучших, наверное, образцов кинопродукции в мире. И то, что вот мы сейчас смотрим, и Тарковский в то же время был, и появлялись совершенно прекрасные ленты Михалкова и многих других режиссеров, это был взлет нашего киноискусства.

Величайшие композиторы мира творили в то время в Советском Союзе, музыка их и сейчас исполняется во всех концертных залах, и все знают, что это такое. Это было время застоя, это время, когда еще был жив Шостакович, когда были живы и начали творить активно те люди, которых сейчас считаются музыкальным авангардом. Это был театр – «Юнона и Авось» – это спектакль того времени. Появилась массовая песня. Причем массовая песня она стала вообще национальным. Вот это вот бардовское движение – это явление застоя так называемого. Знаменитая песня «День Победы» появилась именно тогда тоже не случайно, это все было, и Россия в то время была действительно самой читающей страной в мире, потому что тиражи толстых журналов в то время исчислялись миллионами. Совершенно иная структура, вот применительно к которой сейчас сказать слово «застой» нужно с очень и очень большими оговорками. Но эту оговорку я сейчас как раз назову. Был фантастический застой в то время, беспрецедентный за всю историю Советского Союза, за всю историю 70-летней это был застой в партии, в политическом мышлении руководителей страны и в высшем эшелоне власти. Вот заскорузлость, даже не просто заскорузлость, а игнорирование в то время вот и успехов страны, и того, что реально в ней происходит, и необходимость дальнейшего вот выхода какого-то на новые рубежи, совершенно отсутствовало в то время. Самый характерный пример, как принимались решения. Я немного так представляю, как проходили тогда заседания Политбюро, что там обсуждалось и как принимались решения по этому поводу, совершенно ушла экспертная составляющая в то время из жизни. Я имею в виду не Госплан, где работали так называемые ГЭКи, – Государственные экспертные комиссии, как принимались решения на высшем государственном уровне. И все любые альтернативы, которые в то время предлагались, отвергались совершенно сразу, с ходу высшим политическим руководством страны. Я говорю о нем – о высшем политическом руководстве страны. И когда мы давали предложения о том, что нужно было бы в стране наконец-то перейти к тому, чтобы производили морозильники, мы получали издевательскую подпись на этом документе – а что морозить? Люди наверху не понимали, как живет народ. Когда мы давали предложения на самый верх, что называется, о том, что нужно 10-15% того, что производит сейчас там деревообработка, метизная вся эта продукция, пустить на нужды населения, чтобы люди наконец-то тоже занялись бы делом и время все больше свободного оставалось в то время у людей, чтобы вот снимать социальные, национальные, иные напряжения, нам было сказано, что мы в этом случае частные инстинкты (16:15) будем возрождать и так далее. И это очень важно, вот то, о чем я сейчас говорю, это был застой политической мысли, и это же самое происходит в России сейчас. Вот если сейчас говорить о застое, то я бы его связал не с темпами роста, ни с чем иным, а с тем, что сейчас происходит застой в отношении крайне принятой модели либерально-рыночных отношений, к каким-то обязательствам политическим, которые были даны когда-то Западу, и стараемся по-прежнему вот так ему понравиться, что вот мы Запад, мы Европа, мы вот внутри вас. Мы так хотели в ВТО. Это что? Это застой политической мысли. То есть работа без альтернатив, работа без прислушивания к нормальным экспертным решениям, которые предлагаются. Вот этот вот отказ от того, чтобы чувствовать, как работает общество, что нужно стране, я считаю, вот это вот и есть явление политического застоя. Я считаю, что это самое главное вот во всем этом явлении, которое называется застоем. И то, что мы сейчас слышим от господина Улюкаева, то, что говорил Медведев вот в последних выступлениях, это опять все то же самое, это политический застой, это опять упование на то, что вот можно, ничего не делая и только по-прежнему преклоняясь перед когда-то принятыми решениями и прислушиваясь к тем людям, в голове которых нет совершенно представления о том, что реально нужно стране, вот принимать такого рода решения это и есть застой. Это очень опасное явление, политический застой. Спасибо.

Степан Сулакшин: Спасибо, Владимир Николаевич. Мы отыскиваем смыслы, но сам процесс и сама категория смысла тоже ведь непроста. Вот уже из выступлений коллег видно, что есть разные контексты, в которых смысловой жизнью живет вот эта наша категория «застой». Первый контекст такой политический, размытый немножко, многоплановый, а второй контекст, на котором я бы хотел добавить свою толику, – это ядерная, изначальная, такая базовая смысловая жизнь термина. Мое определение этому термину краткое: застой – это остановка развития. Но этого мало, потому что нужно сказать, что такое развитие. Развитие – это, конечно, изменчивость. Но не любая изменчивость. Например, в годы Гайдара–Чубайса темпы изменчивости экономических показателей России были самыми высокими в истории страны. Но темпы были отрицательными, шло разрушение всех показателей, но изменчивость, как видите, была максимальной. То есть возникает какой-то коннотационный позитив. Так получается, что развитие, в котором мы чувствуем, слышим такие интонации позитивности, правда ведь, требует обязательно в контексте представление о критерии оценки, лучше или хуже эта изменчивость. Ну, уже Вардан Эрнестович говорил, что лучше или хуже критерий он зависит от выбора ценности, для тебя важной, что ты считаешь добром, а что ты считаешь злом. И мы приходим поэтому к политическому контексту, обязательно связанному с контекстом вот этим базовым, смысловым, ну логико-этимологическим. Итак, это позитивная изменчивость, или прогресс, как степень приближения к вашей цели, ценности, идеалу, к тому, что вы считаете позитивом. Чаще всего этот термин применяется в политическом контексте, конечно же, к периоду позднего социализма вот к тем интригам, которые Горбачев, так талантливо их развернув, фактически добился, играя вместе с Западом, иногда с целенаправленными, иногда просто наивными, мало что понимающими кругами в СССР, его разрушения, застоя вот тогда.

Ну, уже показано, что в количественном смысле, в экономическом смысле никакого застоя не было. И, больше того, если говорить об измерении изменчивости, то есть один подход – это некие валовые, или лобовые, такие поверхностные показатели, насколько больше килограммов, километров, там тонн, процентов, как вырос ВВП, там добыча угля, выплавка стали и так далее. Ну, это лобовые такие показатели. Они еще не говорят, хорошо это или плохо. Например, если возрастает объем производства вооружения военной техники, то вроде бы это хорошо, но есть точки перегиба, когда хорошо превращается в плохо, когда это избыточное производство, расточительное относительно ресурсов, трудовых и иных возможностей страны, становящиеся бременем и страну наклоняющие в своем успехе развития. Поэтому мы ввели в научный оборот теоретическое понятие успешности развития сложной социальной системы, страны, человечества, различных ее подсистем. И там речь идет о тех же, вот видите, здесь их очень много, статистических показателей в килограммах и в градусах, и в годах, секундах, продолжительности жизни и тому подобное. Но каждый из них превращен в показатель, который не содержит размерности. Он не в килограммах и градусах, а он в единицах успеха, приближается изменчивость этого параметра к вашей идеальной ценностной цели или, наоборот, удаляется. Математически это возможно сделать, потому что вы понимаете, что если растет преступность, то это плохо, значит, успешность идет вниз. А если растет рождаемость в России, это хорошо, значит, это и рост успешности. Вот такое преобразование сделано, можете увидеть, с 1980-го по 1991 год, в период последних лет СССР, показатель выше этой линии горизонтальной, был выше ровно до прихода Горбачева, никакого застоя не было, страна прогрессировала. Пришел Горбачев, обещали ему тридцать сребреников Нобелевской премии, и вот что случилось со страной. А вот что с ней происходит сегодня. Не с точки зрения килограммов и процентов ВВП, которые можно надуть за один вечер, продав там всю российскую нефть или все накопленное российское зерно, – ох какой будет ВВП, там отчитаться можно.

Вот эта жирна черная кривая как раз характеризует степень успешности, то есть приближение к тем позитивным ценностным целям, которые естественны для любой страны, – устойчивость, рост, демография, настроение, психологический комфорт, авторитетность в мире, экономическое развитие и так далее. Так вот сегодня в этой самой либеральной космополитической модели этот индекс успешности отрицательный и имеет отрицательную динамику. В словарях и в дискурсе, таком лингвистическом, очень много странного можно услышать. Сегодня уже произносились такие три смысловые сосны, в которых часто можно заблудиться, – застой, стагнация, рецессия. Вот что пишут о стагнации в словарях. «В экономике: стагнация – это застой в производстве», застой – это стагнация, а стагнация – это застой».

А рецессия, это еще интереснее, смотрите, я взял типичные такие определения из словарей. Термин означает «относительно умеренный, некритический спад производства или замедление темпов экономического роста».

Полная шизофрения. Вот как, в принципе, любая изменчивость может иметь место во времени. Либо рост показателя, либо постоянство показателя, остановка развития, либо спад показателя. Есть еще что: угол наклона. Вот тут темп роста высокий, а вот тут он начал замедляться, угол наклона падает, падает, падает, это замедление темпов. Ну как же так, одним термином – рецессия – обозначать спад, но при этом и рост, хотя бы и с замедляющимся темпом этого роста? Вот такая невнятица, такая безответственность терминологическая, смысловая позволяет манипуляцию. Вот и весь наш экономический дискурс на сегодня между там помощником президента Белоусовым и министром экономики Улюкаевым. Один говорит, у нас стагнация, другой с ним спорит – да не какая у нас не стагнация, у нас рецессия. Вот этот безответственный дискурс, чехарда словами уводит от главного вопроса, о котором мы уже сегодня говорили. Совершенно понятно, что эти показатели объективны, устойчивы ровно так же, как физики и математики, – рост, темп роста, первая производная, или скорость развития, нулевое развитие, тот самый застой, остановка развития и спад. А что такое некритический, умеренный, неумеренный, это и вовсе беллетристика такая для, не знаю, лирики и поэзии. На самом деле нужно определять четкие скорости изменчивости, они могут быть стратегического масштаба, валовый эволюционный рост, они могут быть кризисными, фронтовые такие изменчивости как в ту, так и в другую сторону. Тогда это будет строго, тогда этот термин и понятие будет давать государственному управленцу, политику, наконец просто умному человеку понимание, смысл того, о чем мы говорим, того, что нас тревожит, того, что нужно делать, чтобы эти тревоги преодолеть и снять.

Поэтому две проблемы в этой связи отмечаю. Первое: надо думать и понимать, когда нами манипулируют, играя словами, достигая свои теневые цели или просто камуфлируя свою полную государственную управленческую беспомощность. И второе: когда нам преподают или впаривают из энциклопедических словарей невнятицу, противоречивые неустойчивые понятия, уходя от смысловой и профессиональной человеческой ответственности. Студенты, аспиранты, все обучающиеся, все, кто хоть как-нибудь задумываются о смыслах, должны эти две тревоги, эти две угрозы четко различать. Если мы обретем способность их различать, если мы этот смысл в свои руки поместим, то, значит, мы обретем некий профессиональный потенциал, потенциал квалификации. В этом, мне кажется, и смысл наших совместных с вами усилий. И как всегда уже по традиции, стоит сказать о следующей теме. Вам, конечно, знакомо философское и обыденное понятие «правда». Оно там с «истиной» где-то заигрывает, и мы уже однажды с этим термином разбирались. А теперь попробуйте себе домашнее задание выписать – «а есть ли правда политическая?» Вот будем с этим разбираться. Спасибо и до встречи.


comments powered by HyperComments
442
1232
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика