Два ответа (Сирия и Украина)

Два ответа (Сирия и Украина)

Анатолий Евгеньевич Несмиян — публицист, аналитик, писатель. Эксперт по ближневосточной проблематике

Я писал, что в Москве прозвучали вопросы, на которые я ранее отвечал либо вскользь, либо вообще не затрагивал их потому, что для меня они казались очевидными. Но вот для многих других эта очевидность была совершенно не видна. В принципе, таких вопросов было не так уж и много, но тем не менее.

На Нейромире и в Ленинской библиотеке в том или ином виде, но прозвучал один и тот же вопрос. Если обобщить, то он звучал примерно так: в 2011–12 году я очень настоятельно говорил и чуть ли не призывал срочно вмешаться в сирийский конфликт, а сегодня отношусь к такому вмешательству очень и очень отрицательно. Что вдруг изменилось?

Второй вопрос: Украина, Донбасс. Почему я говорю о поражении России на Украине. Если взглянуть на Россию и Украину, то Украина, конечно, после полутора лет революции достоинства выглядит крайне печально, и даже по сравнению с нами и нашим кризисом её состояние практически коматозное — где тут я увидел поражение?

В Ленинке и у Бощенко я коснулся этих вопросов, но скорее всего, есть смысл сделать это более четко, тем более, что на самом деле ответы лежат на поверхности. Но вал пропаганды действует, как настоящая ддос-атака, забивая все каналы и не давая возможности отделять ложь от правды, а наведенную реальность — от настоящей.


СИРИЯ

Итак, Сирия.

В 11–12 году конфликт в Сирии имел все признаки локального, это был мятеж и попытка проведения жесткого сценария обычной «цветной революции». В классическом сценарии ударной силой «цветного переворота» выступает молодежное движение, раскачивающее власть и действующее в связке с продажной частью элиты, которая использует «онижедетей» для того, чтобы парализовать действующий силовой госаппарат. После того, как силовые структуры оказываются парализованными, та часть элиты, которая стоит за событиями, осуществляет переворот — и пробки в потолок. Так примерно происходили все классические «цветные революции», хотя в каждой, естественно, было свои особенности. Проблема возникает, когда молодежных движений нет вообще. В Ливии и Сирии их как раз и не было. То есть, попытки изобразить и создать их из ничего предпринимались — но крайне неэффективно. Власть действовала вполне решительно и не рефлексировала, давя мятеж. В Ливии попытка мятежа в феврале 2011 в Триполи провалилась, в Сирии весь 11 год эти попытки предпринимались по всей Сирии, но в целом Асад держал удар.

В отсутствие молодежных радикальных группировок их место в таком случае заняли другие радикальные субъекты, которые педалировали тему религиозного возрождения. В Сирии мятеж к середине 11 года стал разворачиваться в сторону религиозного конфликта, стали появляться лозунги не борьбы за права и свободы, а против диктатуры алавитов над угнетенным суннитским большинством. Логика та же: попытка парализовать ответные действия властей. Если, к примеру, в Киеве власть была поставлена перед фактом всеобщего возмущения после избиения «онижедетей» на Майдане, после чего так и не смогла решиться на силовое подавление мятежа, то в Сирии религиозные лозунги должны были вынудить власти капитулировать перед риском разжечь религиозный конфликт. Во многом, кстати, в Сирии это удалось — Асад стал действовать крайне аккуратно и менее эффективно.

Тем не менее, особых проблем для устойчивости Сирии в 2011 году не было. Даже захват Хомса в конце 11 года не выглядел катастрофой: из 2 тысяч боевиков, пришедших из Ливана, почти три четверти были иностранцы, поддержки они почти не имели, захват города был быстро локализован, и армия приступила к ликвидации группировки. Сценаристы мятежа использовали прозрачность границ и начали забрасывать в Сирию мелкие группы, аналогичные тем, которые пришли в Хомс. Суммарно к весне 12 года в Сирии действовали около 4–5 тысяч боевиков, половина из которых была сконцентрирована в самом Хомсе, остальные рассеяны по всей стране, в основном на юге в Дераа, в провинциях Идлиб и в Алеппо.

Ситуация начала приобретать угрожающий характер, но все-таки усточивость страны поколебать не могла.

Проблемы начались весной. Запад, оперативно отслеживая обстановку, осознал, что наступает перелом, и Асад все-таки сумеет в короткие сроки задавить мятеж, сведя его к приемлемому масштабу, после чего получит возможность высвободить силы внутри страны и перекрыть границы. Собственно, именно тогда дала о себе знать критическая проблема сирийского режима: у него не было ресурсов для одновременного решения двух задач: контроля границ и контроля обстановки внутри страны. Ликвидация хомского анклава позволяла Асаду последовательно и в короткие сроки разгромить эту группировку и приступить к перекрытию наиболее опасных участков границы — с Турцией и Ливаном.

Именно в этот момент Запад выдвинул инициативу в виде «мирного плана урегулирования Кофи Аннана», по которому Асад и боевики должны были прекращать огонь и начинать переговоры. Асад при этом должен был начать политические реформы в виде изменения конституции и проведения выборов. Звучало вроде бы красиво, но нереалистично, пока к плану Аннана не присоединилась Россия. Собственно, именно наша позиция вынудила Асада прекращать на последнем этапе процесс разгрома боевиков. Уже тогда было ясно, что иначе, чем предательством, такую позицию назвать нельзя — тем более, что именно Россия имела колоссальный опыт в Чечне, который говорил только об одном: любые мирные инициативы и переговоры с боевиками идут на пользу только им.

Но даже в этом случае имелась возможность переломить обстановку в пользу Асада: взамен его обязательств прекращения огня предоставить ему гарантии недопущения нарушения обязательств со стороны боевиков. Ввести военно-полицейский контингент миротворцев, задачей которых становилась локализация Хомса и ряда других возникших анклавов, которые были захвачены боевиками — тот же Ар-Растан, который сегодня бомбит российская авиация. Миротворцы должны были высвободить сирийскую армию и дать ей возможность срочно перекрыть границы, тем более, что это никак не противоречило плану Аннана.

Не нужно даже упоминать о том, что никаких гарантий никто (в том числе и Россия) Асаду не дал. Далее все пошло по накатанной: перемирие вылилось через четыре месяца в наступление новых, и гораздо более многочисленных группировок боевиков на Дамаск, Алеппо — граница так и осталась незакрытой, вся армия осталась на своих местах, ее сил хватало лишь на блокирование боевиков и контроль территории, размазав их по всей Сирии.

Второй раз аналогичное предательство со стороны России (один в один) произошло в 13 году, когда точно так же после того, как было принято решение о ликвидации сирийского химического оружия, никакой компенсации и гарантий Асаду не было предоставлено. Мало того — даже заключенный ранее договор о поставках систем ПВО (а это могло стать такой гарантией и заменой) резко затормозился вплоть до того, что еще в декабре 14 Валид Муаллем приезжал в Москву выяснять судьбу этих самых С-300: так их будут поставлять или уже точно нет?

Вот, собственно, и вся политика России в Сирии — политика мелких и не очень мелких предательств. Когда локальный и в общем-то, вполне посильный для Асада мятеж был последовательно разожжен Западом и аравийскими монархиями, а Россия либо имитировала помощь Сирии, либо прямо оказывала содействие его врагам, по сути, играя с ними в одной команде.

Но и это лишь часть общей проблемы. Если в 11–12 годах война в Сирии носила локальный характер и не выходила за рамки конфликта низкой интенсивности (то есть, общее количество участников его не превышало 500 тысяч человек), то расшатанный регион дополнился в 13–14 году обвалом обстановки в Ираке. Накачивая оружием боевиков, Запад добился того, что ранее малоизвестная группировка Исламское государство Ирака быстро превратилось в серьезную силу, структурировалась, набрала ресурсы и сумела укрепиться на захваченных другими группировками боевиков в Сирии территориях, после чего совершила экспансию в Ирак. В Ираке политика очередной американской марионетки Нури аль-Малики привела к окончательному обвалу отношений между суннитской и шиитской общинами, и ИГИЛ пришел в Ирак на пике этого конфликта, когда суннитские территории были готовы к восстанию против Багдада. Мощная и вооруженная ИГИЛ в этой ситуации стала последним камнем, который вызвал лавину в Ираке.

Говоря иначе — да, ИГИЛ был порождением американской политики в регионе. Но скажем прямо — российское предательство Асада сыграло немалую роль в становлении этой группировки. Без нашего активного предательства Сирии у ИГИЛ не было ни малейших шансов захватить Ракку, получить доступ к огромным ресурсам — людским, материальным, оружия — накачавшись которыми, она смогла начать войну в Ираке.

Итог общей политики — и Запада, и аравийских монархий, и России — в Сирии привел к тому, что локальный конфликт низкой интенсивности в 14 году перескочил качественный порог и перешел в совершенно иную фазу — быстро прошел стадию конфликта средней интенсивности (от 500 тысяч до миллиона) и уже к концу 14 года стал представлять из себя объединенный сирийско-иракский конфликт высокой интенсивности с участием более миллиона человек. От 800 тысяч до миллиона человек сегодня воюет на стороне сирийского и иракского правительств, со стороны курдов и ливанской Хезболлы. Им противостоит порядка 200 тысяч (возможно, несколько меньше) боевиков самых разных группировок, среди которых крупнейшими являются ИГИЛ, Исламская армия (или Исламский фронт) и Джебхат ан-Нусра. Существенно меньшую численность они компенсируют высоким мобилизационным потенциалом наемников со всего мира, когда убыль людей восполняется практически мгновенно. При этом мобилизационный потенциал Сирии исчерпан.

Потенциал Ирака — еще нет, однако он не в состоянии увеличивать свою армию ввиду крайне низкого уровня командного состава: иракские командиры и так действуют за пределами уровня своей компетенции, помощь иранских советников несколько нивелирует этот провал — но не намного.

Но и это еще не всё. Сирией и Ираком возникший конфликт не ограничивается. ИГИЛ сегодня — это еще и Ливия и Йемен (а теперь еще и Синай — после падения нашего самолета в этом сомневаться точно не приходится). Скажу весьма неожиданную вещь — около 40 процентов доходов от торговли нефтью ИГИЛ сегодня получает от продажи не сирийской и не иракской, а именно ливийской нефти. Периодически египетские пограничники тормозят танкеры с контрабандной ливийской нефтью — вот это она и есть. Ливийский вилайет ИГИЛ сегодня контролирует крупнейший ливийский бассейн — Сиртский. Кстати говоря, расположенный на бывших родовых землях племени каддафа — того самого, оплота Муаммара Каддафи. Именно выходцы из этого племени, компенсируя свое падение в племенной иерархии после 11 года, составляют до половины ливийских боевиков ИГИЛ. Исламское государство стало для них своего рода «крышей» в борьбе со своими врагами в самой Ливии. И опять — не только клятый Запад, развязавший мятеж и поддержавший гражданскую войну в Ливии, несет ответственность за существование ИГИЛ в Ливии. Вспомним нашего президента Медведева, который дал зеленый свет войне в Ливии. Так что Россия нагадила и здесь — и тоже несет свою долю ответственности за распространение терроризма.

Наконец, Йемен. Исламское государство здесь пока выглядит бледно и ведет лишь оборонительную войну — в основном против группировок боевиков, поддерживающих Аль-Кайеду. В войну между Ансар Алла, Салехом и марионеткой саудитов Хади они практически не вмешиваются. Но значение ИГИЛ в Йемене огромно: в любой момент, как только Саудовская Аравия утратит устойчивость, Йемен немедленно станет южным плацдармом ИГИЛ в Аравии. Причем между ИГИЛ и месторождениями в Восточной провинции и сегодня — лишь пустыня Руб-эль-Хали.

Синайский вилайет ИГ, расположенный в непосредственной близости от Суэцкого канала, тоже выглядит крайне многообещающе: это угроза. Контроль над Суэцем, Аденским заливом и Баб-эль-Мандебом — мечта любой сверхдержавы. Исламское государство понимает это ничуть не хуже.

Собственно, вот сегодняшнее, очень общее положение дел на Ближнем Востоке. Без подробностей и деталей. Естественно, неполное и поэтому не до конца точное.

Вопрос: может ли сегодняшняя Россия вообще хоть как-то повлиять на общую обстановку в таком регионе? Могут ли наши 50 самолетов и вертолетов и 2, пусть даже 5 тысяч военных и «добровольцев» что-то здесь изменить? Конечно, нет. Лобовое решение здесь уже не работает. Даже в Сирии мы уже ничего не сможем сделать — этот конфликт прямо связан с иракским, и поэтому локальные победы и уничтожение тысячи сараев и землянок в Сирии никак вообще не отразится на общей обстановке.

Собственно, это ответ на первоначальный вопрос: что изменилось сегодня по сравнению с 11–12 годами. Тогда масштаб событий был вполне невелик и усилия России, сопоставимые с сегодняшними, могли переломить обстановку. Сейчас — нет. Сейчас нужны совершенно иные, качественно иные усилия (а значит, и ресурсы) для того, чтобы хотя бы стабилизировать происходящее (повторюсь — конфликт продолжает расширяться).

Дополнительный вопрос: ну и как можно назвать в такой ситуации политику России на Ближнем Востоке?


УКРАИНА

Вопрос номер два. Украина. Почему я столь уверенно говорю о поражении России на Украине. Казалось бы — «Крымнаш», Украина представляет из себя еле живое образование, промышленность рухнула, государственность на уровне африканских бантустанов, власть-либо иностранцы, либо космополиты, для которых Украина — пустой звук. И где здесь поражение?

Ответ заключается в том, что нужно вначале понять: что есть победа, каковы цели и критерии, а уже затем, отталкиваясь от них, определять происходящее с точки зрения достижения этих целей. Достигли — победа. Не достигли — нет. Довели обстановку до такой, при которой ни при каких обстоятельствах достичь указанных целей невозможно — поражение.

Поэтому весь вопрос — какие цели есть у России, участие в которых Украины является обязательным фактором для их достижения?

Ответ кроется в произошедшем в 1991 году, когда усилиями рвущейся к власти и собственности номенклатуры второго эшелона был разрушен Советский Союз. Вместе с Союзом было разрушено огромное экономическое пространство, включавшее в себя и СССР, и Варшавский договор, и страны третьего мира, ориентированные на нас. То, что мы сегодня называем рынком. Емкость этого рынка можно оценить в 400 миллионов человек с серьезными перспективами: одна Индия увеличивала это пространство втрое. Это пространство было далеко не освоено, и уже поэтому говорить о перспективах было можно и нужно.

Естественно, что после того, как к власти в России пришли новые хозяева и прошел первый этап грабежа советского наследства, воры и преступники быстро осознали, что восстановление уничтоженного ими хотя бы на самом минимальном уровне требует вновь возвращения к строительству пусть и серьезно усеченного, но все-таки общего пространства — в противном случае награбленное будет попросту отнято ворами и преступниками гораздо более высокого уровня.

Не зря уже при Ельцине был запущен первый пилотный проект союзного государства России и Белоруссии, затем — зашла речь о создании разного рода объединений с общими правилами вроде ЕврАЗЭС, Таможенного союза, теперь вот Евразийского Экономического Союза. Деваться некуда — или ты, или тебя.

Проблема в том, что немедленно возникло жесткое противоречие. Объективные факторы и инстинкт самосохранения толкали к объединению и развитию, субъективные факторы, главным из которых было стремление касты нуворишей в мировую элиту, требовал сохранения России (и прочих бывших республик) в ранге и качестве придатков мировой глобальной системы. Только на таком уровне был призрачный шанс встроится хоть на лакейских ролях, но в эту самую элиту. Развитие страны означало борьбу за рынки, за более достойное место в мировом разделении труда, а в конечном итоге — противостояние с той самой мировой элитой, куда им так хотелось вползти.

Собственно, это противоречие и обусловило хаотичность процесса строительства всех объединительных структур на территории бывшего СССР. Шаг вперед всегда сопровождался двумя шагами назад и в сторону.

При чем тут Украина? А при том, что любое объединение без мощного промышленного потенциала Украины, ее выгодного геоэкономического положения (геополитика — это борьба за ресурсы, геоэкономика — борьба за транспортные коридоры) было бесперспективным. Кроме того, Украина — это серьезный внутренний рынок с 45 миллионным населением. Стоит вспомнить, что из 200 млрд экспорта российского газа 40 приходилось на Украину — вот вам и емкость украинского рынка. Борьба за Украину в таком случае превращалась в борьбу за реализацию единственной вменяемой задачи для России даже в ее нынешнем состоянии: с продажной воровской элитой, разрушением своего собственного промпотенциала, уничтожения своего собственного населения и перспектив. Без строительства (а точнее, воссоздания) даже усеченного единого пространства никаких перспектив у России не существовало и не существует. Украина становилась ключевой точкой, в которую сходилось очень много факторов, позволяющих прогнозировать: удастся решить эту стратегическую задачу или нет.

У Украины, как независимого государства (при всей условности этого понятия применительно к Украине) была иная стратегическая задача, далеко не во всем совпадающая с российской. Украина, являясь транзитной территорией между Россией и Европой (а в перспективе — между Китаем и Европой) должна была сохранить свое независимое положение, не включаясь ни в один из существующих интеграционных проектов, но выгодно продавая свое исключительное геоэкономическое положение. В этом смысле поначалу украинское руководство тоже при всех своих «вывихах и закидонах» вело себя относительно осмысленно. В Москве это очень не нравилось и называлось политикой «сосания у двух маток», но объективно для Украины именно такая политика была наиболее эффективной: торговать собой, не отдаваясь никому.

Существующее противоречие создавало дополнительные сложности в строительстве всех интеграционных проектов на территории бывшего СССР, однако фатальных факторов, которые делали невозможной реализацию одновременно российского и украинского проекта, не существовало. Создание гибкого союза, в котором были бы учтены интересы России и Украины, вероятно, было возможным. Не без компромиссов — но в конце концов, это как раз нормально.

Первый Майдан стал первой попыткой жестко переориентировать Украину в направлении Запада, однако украинская элита даже в «оранжевом» варианте была не готова заходить так далеко, поэтому очень быстро ситуация вернулась на круги своя, хотя в какой-то степени показала Москве, что Запад не будет молча смотреть на ее упражнения в области строительства конкурирующего экономического проекта.

Что сделала Москва в сложившейся ситуации? Рекомендую почитать книгу Зыгаря «Вся кремлевская рать» (это не реклама, предупреждаю сразу). Там неплохо описана подоплека новогодних газовых войн, в результате которых Москва создала насквозь коррупционную прокладку РосУкрЭнерго в интересах узкой группы лиц, и стала оценивать взаимоотношения с укроэлитой через степень ее лояльности в отношении такой политики. «Газ — это бизнес президентов», — как в свое время совершенно ничего не стесняясь сообщил Кучма.

В отношении Украины в Кремле возникла та же проблема: конфликт интересов. Объективно там понимали, что без Украины никакого единого пространства построить невозможно, субъективно шкурные интересы высшей элиты требовали рассмотрения Украины в качестве вечной «серой зоны», на которой можно прокручивать разного рода непрозрачные схемы с участием тех или иных «прокладок».

Доигрался Кремль в 13 году — когда действующий медленно, но неотвратимо Запад предпринял очередную попытку развала российского проекта.

Крым можно и нужно рассматривать, как откровенную провокацию, которая рывком перевела вялотекущую грызню между Украиной и Россией в критическое состояние. Мало того, что теперь Запад получил возможность давить на Россию как на полноценного агрессора, но теперь Украина, сумев пересобрать свою госвласть после переворота в феврале, ни при каких обстоятельствах не может рассматривать свое участие в российских проектах в любой форме.

Тем самым Запад одним движением разрушил сразу два стратегических проекта — российский и украинский. Был ли вариант, при котором после Крыма оставалась возможность вернуть ситуацию если не в прежнее положение, то хотя бы не слишком от него отклониться? Да, но только один. Немедленно разрушать до основания пришедшую к власти киевскую хунту и хаотизировать все украинское пространство, кристаллизуя при этом на Юго-Востоке структуры управления, которые станут перехватывать власть постепенно в других украинских регионах. План, мягко говоря, небесспорный и трудно выполнимый — но альтернатива ему у нас перед глазами. В худшем случае к лету-осени 14 года мы могли иметь две Украины, в оптимальном — относительно устойчивую единую Украину, в которой объективно пришлось бы проводить конституционную реформу с федерализацией с возможным переходом на конфедеративное устройство. И в том, и другом случае шанс на продолжение стратегического проекта России по строительству единого пространства оставался — хотя коррективы в него, безусловно, пришлось бы вносить.

Совсем идеально, конечно, было бы не присоединять Крым, а оставить его независимой территорией, что сделало бы любые планы по ликвидации хунты и дальнейшим преобразованиям гораздо более успешными — но когда бог отнимает разум, он его отнимает совсем. Основной проблемой после ликвидации последствий госпереворота оставалось создание условий для восстановления украинского проекта «игры на две стороны» — жесткое включение Украины в российский проект означало существенное ухудшение отношений с Западом на долгосрочную перспективу.

Вместо всего этого мы видим то, что мы видим — судорожные тактические ходы, которые никак не влияют на общий стратегический провал. Украина оторвана от России и никогда уже не будет участвовать в наших интеграционных проектах, чья цена на международном рынке теперь резко упала. Собственно, поэтому и Казахстан, и Белоруссия теперь будут вынуждены учитывать рухнувшую стоимость ЕАЭС, и удивляться тому, что они станут теперь смотреть «на сторону», не приходится.

Можно ли всё это назвать поражением? Без сомнения. Что бы ни произошло — ключевая задача по вовлечению Украины в российский интеграционный проект теперь закрыта. Привлекательность ЕАЭС существенно снижена. Отношения с Западом подорваны, кризис слабой и без того российской экономики идет в полный рост.

Что делает российское руководство в складывающихся обстоятельствах? Правильно. Немедленно влазит в сирийскую авантюру. Остается только встать и аплодировать. Бурно и несмолкающе. А что еще делать-то?

Источник: 1, 2


ЕЩЁ ПО ТЕМЕ

Если завтра война…

Какую идею несет в Сирию и на Ближний Восток Россия?

«От зиг-зага до зиг-…»

Откуда у парня сирийская грусть?

Прыжок России в Сирию

О Сирии, шапке и Сеньке

А что если бы «Русская весна» победила?

Россию ведут по трагическому пути Новороссии

Факторы победы и поражения в конфликте в Новороссии

Не Минском единым. О разных формах сдачи Новороссии

Донбасский гамбит или Кремлёвский эндшпиль?



Вернуться на главную
*Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Свидетели Иеговы», Национал-Большевистская партия, «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ, ДАИШ), «Джабхат Фатх аш-Шам», «Джабхат ан-Нусра», «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Тризуб им. Степана Бандеры», «Организация украинских националистов» (ОУН), «Азов», «Террористическое сообщество «Сеть», АУЕ («Арестантский уклад един»)


Comment comments powered by HyperComments
3208
11446
Индекс цитирования.
Яндекс.Метрика